Лаура Санди 
Печенье на солоде марки «Туччи» делает мир гораздо лучше

Лаура Санди
Печенье на солоде марки «Туччи» делает мир гораздо лучше

* * *

Самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела, улыбнулась мне.
Очаровательная девушка в белом приблизилась к ней и осторожно взяла меня у неё из рук. Омыла, облачила в чудеснейшее одеяние, уложила в прозрачную коробку и отнесла в комнату, где находилось ещё великое множество точно таких же коробок, как моя.
Стены тут оказались стеклянные, и за ними толпились какие‑то приветливые люди, указывая на мою коробку. И все очень восторженно улыбались.
По толпе пробежало лёгкое, словно электрический разряд, волнение: на самом деле она пришла в движение по чьей‑то команде. Толпа качнулась, милейшие люди, что сияли улыбками в первом ряду, посторонились, и на стекло возле моей прозрачной коробки легли ладони самого прекрасного мужчины, какого я когда‑либо видела. Мужчина посмотрел на меня и беззвучно произнёс какие‑то слова, которые на вкус походили, наверное, на ещё тёплое песочное тесто на солоде. Потом он вошёл в комнату и взял меня на руки.
И понёс в другую, крохотную комнатку.
Самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, нажал на небольшую круглую кнопку, которая матово осветилась, и двери комнатки сомкнулись. Некоторое время мы двигались куда‑то наверх, ощущая еле заметную вибрацию, а потом почувствовали лёгкий толчок. Двери раздвинулись, и мы направились по ярко освещённому длинному розовому коридору, где пахло сливочным маслом.
Из множества дверей одна за другой выглядывали красивые улыбающиеся женщины, которые держались за свои весьма большие, округлые животы, обтянутые гладкими шёлковыми халатами, и приветствовали меня, словно маленького мессию.
Самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, проследовал по мягкому ковру к последней двери и открыл её.
В приятной, тёплой комнате, утопавшей в цветах, чудесно пахло печеньем.
Лежавшая в красивой позе на кровати самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела, протянула ко мне руки, надолго замерла, не переставая смотреть на меня, и я увидела в её глазах крупные, как роса, слёзы. Наконец она взяла меня на руки.
Самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, опустился на кровать рядом с самой прекрасной женщиной, какую я когда‑либо видела. И они стали вместе смотреть на меня.
– Это самая прекрасная вещь, какую я когда‑либо видела, – произнесла самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела.
– Действительно, это самая прекрасная вещь, какую я когда‑либо видел, – согласился самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела.
Потом оба откусили по кусочку идеально круглого, оранжевого печенья, которое держали в руках, и улыбнулись.
Лёгкий приятный мотивчик, что‑то вроде ля‑ля, ля‑ля‑ляля… заполнил всё вокруг: «Печенье на солоде марки Туччи делает мир гораздо лучше!»
Я закрыла глаза.
О чём тут беспокоиться.
И в самом деле, где ещё могла я родиться, как не здесь, в этом прекрасном мире, где печенье на солоде марки Туччи делает его гораздо лучше!
Но я ошибалась.
Какой‑то мужской голос громко произнёс:
– Стоп! Годится. Молодцы, ребята. А девочка даже уснула, отличный финал… Нарочно не придумаешь! Теперь всем переодеться!
И я открыла глаза.
Какая‑то неопрятная, встрёпанная женщина вошла в комнату с большим чёрным пластиковым мешком и побросала в него все цветы вместе с вазами, идеально круглое печенье вместе с блюдом и валявшиеся повсюду огромные пустые коробки с изображением этого печенья.
Солнце, бросавшее жаркие оранжевые лучи на середину комнаты, было погашено. Низкорослый тип взвалил его себе на плечи и унёс.
Окно, которое прежде выходило на сверкающую зелёную лужайку, тоже было свёрнуто и перевязано бечёвкой.
Самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела, открыла самый большой рот, какой когда‑либо открывался, замерла на мгновение и потом медленно закрыла его, выпуская из себя воздух, словно тюлень.
– Чёрт возьми, как же я устала! – вздохнула она наконец. И расслабилась, раскинув руки и ноги.
Сидящий возле неё самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, потёр своё лицо обеими руками.
– И не говори. Увижу ещё это печенье, меня стошнит, – и закурил сигарету.
Женщина с трудом приподнялась на локте.
– Дай‑ка и мне, – попросила она.
Он сунул ей в рот свою сигарету, а себе зажёг другую.
Неопрятная, встрёпанная женщина проволокла огромный, битком набитый чёрный пластиковый мешок к выходу и включила дневной свет. Комната сделалась мертвенно‑белой.
Низкорослый тип отключил лёгкий бриз и унёс его точно так же, как незадолго до этого солнце, – на плечах.
И я тут же вспотела.
Дым, который вентилятор больше не развеивал, превратился в светло‑серого червя и стал медленно кружить по комнате.
Тот же мужской голос, что и прежде, прокричал откуда‑то:
– Ребята, пошевеливайтесь! Самолёт через час. Съёмки вечером в любом случае – с вами или без вас.
Самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела, и самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, поднялись, погасили свои сигареты, втерев их в пол, и прошли мимо меня так, словно я никогда и не существовала.

Светловолосая, крепкого сложения женщина отнесла корзинку со мной в машину и поставила её на переднее сиденье.
Откинулась на подголовник и побарабанила пальцами по чёрному тонкому рулю. Потом повернулась ко мне и, слегка улыбнувшись, произнесла:
– Хоть ты ничего и не понимаешь и говорить ещё не умеешь, на всякий случай предупреждаю: расскажешь кому‑нибудь, клянусь богом, продам цыганам. Они хорошо платят, знаешь ли. Особенно за таких пухленьких девочек четырёх месяцев от роду. Женщина предупреждённая – наполовину спасённая…
Она довольно усмехнулась. Вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Мотор громко затарахтел.

Ладно.
Самая прекрасная женщина, какую я когда‑либо видела, понятно, не моя мама, и самый прекрасный мужчина, какого я когда‑либо видела, не мой папа. Солнечный свет можно воспроизвести с помощью лампы, а моя няня только что округлила свою зарплату, предоставив меня втайне от моих родителей для съёмки рекламы печенья на солоде.
Сейчас я родилась как бы в шутку – для рекламы, – но и в самом деле в любую минуту могла оказаться в цыганском таборе. А настоящее моё рождение, должно быть, оказалось столь незначительным событием, что я даже не заметила его.
Только один вопрос.
Если окажется вдруг, что идеально круглое печенье не делает мир лучше, хватит ли у меня когда‑нибудь мужества закрыть на это глаза?
У младенца, которому всего несколько месяцев, памяти ещё нет. Поэтому мне не понадобилось никакого мужества – глаза свои я закрыла, и очень даже спокойно. Закрыла и всё тут, по той простой причине, что веки мои тяжелели всякий раз, когда им хотелось опуститься. И я продолжала существовать чисто физически, оберегая первозданную чистоту своего сознания. Или, во всяком случае, я думаю, что так происходило, потому что память явилась подарком, который я получила гораздо позже, – в день, когда мне исполнилось шесть лет и когда я сказала бабушке, что пластинку с записью Мадам Баттерфляй она дарила мне и в прошлом году.
Память оказалась первым мыслительным движением, которое запустило в работу мои умственные способности. Или по крайней мере открыло мне их существование.
В тот день, когда мне исполнилось шесть лет, я обнаружила, что являю собой ещё и нечто абстрактное, и нет нужды пояснять, сколь сильно взволновало меня это открытие.
Точно так же, как волновали и все прочие открытия, только потому, что всякий раз оказывались для меня совершенно новыми. И если я никогда не делала большого различия между чудесами и бедствиями, то действительно лишь благодаря моей склонности радоваться всему новому, любым неожиданным поворотам событий, каковы бы они ни были. В этом у меня определённо оказался настоящий талант.
Одно уточнение.
В тот день, когда мне исполнилось шесть лет, я впервые в жизни, благодаря записи Мадам Баттерфляй , превратилась в человека и перестала быть просто живым существом, – у меня появилось первое точное воспоминание, ясное и весьма чёткое, связанное с конкретным временем, местом события и действующими лицами. Не смутный отзвук какого‑то происшествия в прошлом. А поистине хирургическая память. Короче, определённое движение мысли, не тела.

Если б я могла выбирать, то мне хотелось бы, чтобы это моё первое движение мысли обернулось какой‑нибудь более необычной способностью памяти. Не знаю, философским ли созерцанием, математическим анализом, экономической статистикой…
Я любила придумывать себе прошлую жизнь и представлять её невероятно далёкой от реальности. Это стало моим любимым занятием. Оно нравилось мне больше, чем подслушивать из соседней комнаты разговоры взрослых и придумывать персонажей или подсматривать из‑за стекла и гадать потом, о чём говорят люди.
Точно так же я с удовольствием воображала своё прошлое. Не сочиняла его, что называется, с чистого листа – это было бы неинтересно, – а придумывала причины реальных событий.
Да, именно память научила меня логически мыслить. После того как всё это время я тренировала память тела, иначе и быть не могло.
В течение шести лет я конечно же не пребывала в полнейшем, слепом и тихом апноэ – с задержкой дыхания.
И это благодаря способности моего тела запоминать, а не помнить, то, что происходило чаще одного раза. Золотая рыбка тоже, если всё время что‑то повторяется, в конце концов перестаёт биться о стеклянную стену и учится огибать её. Она делает это с помощью плавников, а не с помощью мозга, но делает.
Так и я. Благодаря бесконечно повторяющемуся опыту, какой приобретали мои руки, ступни, нос, ноги, глаза, уши, кожа, желудок, кишечник и мышцы, я научилась всему.
Всему, что имелось в моём распоряжении, по крайней мере. То есть поняла, как общаться со своей семьёй, при том, что в детский сад меня никогда не отдавали и я в жизни не видела детской прогулочной коляски.
У нас был такой огромный сад, что для прогулки незачем выходить за калитку. Достаточно лишь открыть дверь.
Вот так я и узнала, что у меня есть сад и в центре сада дом. Низкий и очень длинный. Как бы придавленный к траве. А она росла такая высокая, что во время дождя для прогулки не нужен зонт. Можно просто пройти по каминному залу и по длинному застеклённому коридору, за окнами которого тянулись кипарисы, и войти в мастерскую отца, если он слышал, что ты стучишься к нему.
Или же, пройдя по всему дому в обратном направлении, вернуться в гостиную и отправиться по другому, такому же застеклённому коридору, за окнами которого раскинулись клумбы с тюльпанами, и войти в мастерскую матери, если она хотела тебе открыть.
Можно сделать и третью попытку – вернувшись в гостиную, выйти оттуда на центральную лестницу, подняться на второй этаж и зайти в комнату Либеро и Фурио, если они не лупили друг друга.
Однако такое происходило там почти постоянно, поэтому не оставалось ничего другого, как погулять где‑нибудь ещё, заглянув сначала в холодильник. Так, по крайней мере, ты уже оказывалась в кухне, а там, открыв деревянную двустворчатую дверь, можно подняться по чёрной лестнице в красную кирпичную башенку, которая когда‑то служила печью для обжига, и заглянуть в комнаты Марии, если она бывала настолько приветлива, что приглашала тебя войти.
Но ещё раньше я узнала, что в доме живёт очень энергичный и нервный мужчина с очень большими и сильными руками, длинными гладкими волосами, собранными в хвост на затылке, и прозрачной кожей; худенькая, исполненная изящества женщина с такими чёрными глазами, что казались пробуравленными, совсем как у меня; двойной мальчик; светловолосая, крепкого сложения женщина в белоснежном переднике и с суровым лицом.
А за порогом сидит всегда старающийся прошмыгнуть в дом рыжий, то есть цвета помадки, боксёр.
Человека с несоразмерно большими и сильными руками звали Тит, это мой отец; женщину, исполненную изящества, звали Виолетта, это моя мама; двойного мальчика звали Либеро и Фурио, это мои братья; женщина в белоснежном переднике – Мария, это наша домработница; боксёра звали Ватт, это наша собака.
Я могла называть по имени всех, кроме Тита и Виолетты.
Ну, а Леда – это, стало быть, я.
Мария ходила за покупками, готовила еду, накрывала на стол, убирала посуду, подметала пол, мыла окна, стирала, развешивала и гладила бельё; если говорила что‑нибудь, то нередко в рифму. Либеро и Фурио посещали лицей и спортзал, а когда возвращались домой – дрались.
Мой папа был скульптором, и очень известным. Он создавал по огромной скульптуре каждые три или четыре месяца и продавал по одной в год.
Мама делала то же самое, только наоборот. Она создавала десять скульптур в день, совсем крохотных, и продавала по сотне в месяц. Точно такие же, какие делал отец, только мельче и дешевле. Он производил адский грохот, она лишь слегка постукивала.
Благодаря папе мы время от времени становились очень богатыми, а благодаря маме оставались богатыми всегда.
Три раза в неделю в наш дом приходил садовник. Его звали «синьор Паоло», и он почти весь день проводил в оранжерее. Он специально построил её, чтобы держать их там – своих маленьких чудовищ.
Оранжерея – место жаркое и ужасное. Когда я играла в какую‑нибудь страшную игру, то заходила туда.
Оранжерею разделял проход, по обе стороны которого размещались чудовища с длинными, словно змеи, шипящими и шуршащими названиями.
Мне хотелось пройти по этому проходу до самого конца и вернуться, не зажмурившись при этом от страха и не пустившись бежать. Если это не удавалось, я проигрывала. Что именно я теряла, не знаю. Но что‑то очень, очень важное.
Цветы, скрытые в оранжерее, отличались невероятными красками и какой‑то шизофренической несоразмерностью, но самое главное – больше таких цветов не было нигде.
Это синьор Паоло взращивал их и заставлял расти по своему собственному желанию.
Крикливые цветы с высунутыми наружу языками и когтистыми листьями, с оранжевыми шипами и вздутыми, похожими на гниющие бананы, пестиками, с грубыми тычинками и грозными рыльцами.
Какие‑то чудовища в горшках, которые, если не поостережёшься, проглотят тебя своим влажным, всегда нагло распахнутым ртом, исцарапают острыми шипами, ударят по голове своими крупными соцветиями.
Синьор Паоло был громадным, щетинистым чудовищем.
Если он заставал меня в теплице, то раскрывал свои огромные волосатые руки и двигался мне навстречу со словами: «Сейчас съееем!»
Он отвечал за все растения и цветы в доме, кроме тюльпанов вокруг Розового Домика, стоявшего в глубине сада, под ивами.
Ими занималась только мама.
Тюльпаны были необычайно красивыми и оставались закрытыми, даже когда расцветали. Совсем как мама.
Безо всякого расписания, в отличие от садовника, в нашем доме бывала бабушка, мама моей мамы. Она всегда была причёсана и загримирована одинаково: волосы собраны и закреплены на затылке двумя длинными шпильками, лицо белое, обильно напудренное, глаза удлинены чёрной подводкой. У неё была фиолетовая машина – небольшая и круглая, создававшая адский шум, и все называли её «бабушкина Чинкуеченто», кроме Марии, которая называла её «Чинкуеченто синьоры Клариссы».
Все находили, что я очень похожа на бабушку. Повезло: я считала её очень красивой.
Бабушка пела всё время, даже разговаривая. Даже когда не было никакого смысла делать это.
– Неважно, имеет ли смысл то, что ты делаешь, Леда, – говорила она, – главное, делать это хорошо. – И пела она действительно замечательно.
Про бабушку и дедушку по отцовской линии я знала только, что живут они где‑то далеко и у них нет машины. Я говорила с ними по телефону, но очень редко, и скорее притворялась, будто разговариваю.
Было плохо слышно, звучало какое‑то эхо, и в отличие от моего отца я совершенно не понимала, что они говорят. Когда приходило от них письмо, отец кратко пересказывал его.
Наконец, за эти годы я усвоила также, что существует синь ора Мареза ди Виллальта Фосса.
Синьора Мареза ди Виллальта Фосса, по прозвищу Графиня, была подругой мамы и время от времени навещала её. Иногда каждый день, а порой надолго пропадала. По‑разному.
В нашем доме все ненавидели её. Она воспользовалась Плохим Моментом, какой мама пережила в прошлом, когда велела построить Розовый Домик.
Очень худая и морщинистая, Графиня никогда не носила одежду с молниями и пуговицами и туфли со шнурками, имела необыкновенно длинные и острые ногти. Она предсказывала будущее по крутым яйцам.

Между тем, осваивая всё это, благодаря беспрестанным повторам, я научилась также ходить, говорить, умываться и одеваться, пользоваться вилкой для рыбы, пить из стакана, бегать до самого конца сада, съезжать на попе по лестничным перилам, лепить из песка идеально круглое печенье, отдирать коросту с колен так, чтобы ссадина не кровоточила, лаять вместе с Ваттом на пчёл, отвечать по телефону.
Благодаря памяти тела, в день, когда мне исполнилось шесть лет, я была отличным человеческим существом своего возраста.
19 сентября 1976 года – это первая настоящая дата в моей жизни – я ничему не научилась. Прекрасно помню это. Пластинку с записью Мадам Баттерфляй , которую я только что достала из конверта, бабушка подарила мне и в прошлом году.
– Не только в прошлом году, Леда. Я дарила тебе такую пластинку на каждый твой день рождения. Это шестая, – уточнила бабушка.
Дело не в том, что, едва включившись, моя память смогла сразу же обратиться к прошлому, это не имело значения. Главное, она у меня работала.
И если я могла запоминать таким образом, то есть обрабатывать информацию о том, что произошло раньше и что позже, со всеми точными датами, и связывать эти события, значит, во мне имелся кто‑то, способный делать это.
До этого момента, хотя моё прошлое и не представлялось мне некоей чёрной дырой, всё же часть жизни оставалась как бы в тени, словно лишь слегка обозначенная угольным карандашом, а не чётко прорисованная тушью.
«Никогда больше», – сказала я себе, впервые с необыкновенным любопытством глядя на календарь, висевший на кухне. Каждый месяц там сопровождался фотографией бабушки в сценических костюмах из разных опер.

С того момента «до» и «после» превратились в среду и четверг, полдень и полночь, 1976 и 1977 годы.
«Вчера» означало «сутки назад», а не просто «когда‑то», точно так же, как «завтра» означало «через сутки» вместо «никогда».
Я перестала жить в полнейшем слиянии со временем и пространством. Время и пространство отделились от меня. А я от них. Самое главное – я отделилась.

Это открытие вызвало у меня настоятельное стремление связывать любое моё действие с конкретным днём, месяцем и годом.
К сожалению, научившись чему‑либо и впервые сделав всё, чему можно было научиться и сделать первый раз в моём возрасте и в моих условиях, я почти не могла отыскать ничего существенного, что стоило бы записывать и запоминать.
Я переживала самый чудовищный период моей жизни. Целыми днями мучилась я в безумных поисках, что бы сделать такое необыкновенное. Я уже представляла себя старой, с волосами, скреплёнными на затылке двумя шпильками, с бледным, запудренным лицом и подведёнными глазами и говорила: «Помню, когда я впервые… Это случилось 25 сентября 1976 года…»
Воспоминание о пластинке Баттерфляй годилось лишь в известной мере. К тому же, если уж быть точной, оно касалось не столько меня, сколько бабушки. Это она дарила мне одно и то же, не я. И потом, я рассказывала об этом по меньшей мере миллиард раз, и людям надоело слушать меня. Так что это ничего не меняло. У всех находилось что вспомнить интересного, а значит, и рассказать, я же по‑прежнему оставалась лишь безучастной слушательницей. И мне ужасно надоело слушать чужие воспоминания. Мне хотелось иметь собственные. Ясно стало, что, если ничего не делать, нечего будет и вспоминать.
Я перебрала в памяти всё интересное, что можно сделать. Украсть ключи от оранжереи у синьора Паоло, чтобы подохли все эти растительные монстры, которых он взращивал там для своих козней. Уже сделала. Не знаю когда, но сделала. И без всякого толку. Синьор Паоло взломал дверь ломом, сменил замок и сделал второй ключ, который уносил вечером домой.
Соревноваться с Ваттом, кто первый добежит до магнолии в конце сада. Каждый день. Мне ни разу не удавалось победить.
Встрять между Либеро и Фурио, чтобы поиграть с ними. Но игра не получалась. «Иди играй с кем‑нибудь другим!»
Визжать. У нас это бессмысленно. В доме стоял такой грохот от ударов молотков отца и матери, что никто и не замечал моих криков.
Спрятаться где‑нибудь и поджидать Марию с полным подносом тарелок и стаканов, которые она несёт, собираясь накрыть на стол, неожиданно выскочить перед нею и дико заорать, дёргая себя за волосы для пущего сценического эффекта.
Накрывать на стол вместо Марии – в качестве наказания.
Всё это сделано по меньшей мере тысячу раз.
Только одно я попробовала сделать всего раз и могла бы повторить лучше: убить животное, которое намного меньше меня и не имеет шкурки.
Я убила детёныша геккона, утопила его с помощью шланга синьора Паоло. Я нашла геккона на земле, он пытался забраться на наружную стену оранжереи, откуда, видимо, сорвался. Синьор Паоло только что вымыл стекло, оно было ещё совсем мокрое.
Геккон оказался такой крохотный и такой скользкий, что ни за что не смог бы удержаться на стекле, чтобы вернуться к матери.
Мне противны животные без шкурки или шерсти, но этот маленький геккон, должна признать, оказался очень славным. Он ничем не напоминал ящерицу – слишком мягкий и мясистый. Словно мятное желе. И едва ли не вызывал симпатию.
Поэтому поначалу я взяла шланг синьора Паоло и попробовала при помощи струи переместить геккона вверх по стеклу. Я думала, испугавшись воды, он прыгнет вверх. Но этот дуралей свернулся клубочком на плитке возле оранжереи и замер.
Тогда я крепче зажала отверстие шланга. Струя получилась такой сильной, что отбросила геккона в угол, на стык стекла и плитки, и он стал вертеться там.
Вот тут моё доброе намерение помочь ему вернуться к матери внезапно сменилось беспощадной яростью. Я ещё крепче зажала шланг и принялась бешено обстреливать геккона. Он перестал вертеться, струя всё сильнее подбрасывала его, и он падал, ударяясь о стекло и плитку.
Время от времени я останавливалась, давая ему передышку и надежду, будто всё закончилось. Но как только замечала, что он успокоился, – враааам! – ещё сильнее стреляла в него водой. Мне нравилось, что он отчаянно свистит.
Когда же он замолчал, я отшвырнула шланг, и он стал заливать лужайку. Геккон лежал на спине. Живот у него оказался очень белый и гладкий. Геккон ещё дышал, но с трудом. Казалось, он кашляет. Живот вздулся, как мяч.
Неожиданно геккон дёрнулся несколько раз. Потом открыл розовый рот и, сильно содрогнувшись в последний раз, умер.
Да, может быть, снова я сделала бы всё лучше, но сохранялся риск, что удовольствие, полученное во время убийства, опять окажется много меньше сожаления, которое осталось, когда оно завершилось.
Потому что после его смерти произошло неожиданное: геккон не ожил, не стал вновь таким, как прежде, и всё закончилось.

Когда же, обессиленная, я рухнула на диван в жёлтой гостиной, где мама принимала Графиню, то была так измучена, что у меня даже не нашлось сил вспомнить, какой сегодня день. Мне больше совершенно нечего было делать. Хуже. Потому что оставались только два объяснения, и одно не лучше другого: либо действительность прекратила своё существование, либо я исчерпала ту, что имелась в моём распоряжении.
И в том, и в другом случае последствие оказалось единственным и неотвратимым – скука.
Так оно и произошло. На этом жёлтом диване я впервые в жизни начала скучать.
С одной стороны, я должна бы радоваться. Ведь я впервые совершила нечто чрезвычайно драматическое и переломное, что стоило запомнить и датировать. Но с другой стороны, я чувствовала себя настолько отвратительно, что охотно согласилась бы снова, как в младенчестве, не иметь памяти.
И это при том что, когда я говорю «скука», то не имею в виду праздность – многие нередко путают эти два понятия – и даже не предрасположение или какое‑то состояние, с которым должны мириться здоровые люди, как утверждают некоторые психиатры.
Я имею в виду настоящую скуку, без всяких нюансов. Ту, что проявляется только в одной форме. Смертельной. Но при этом не в смысле окончательной смерти, торжественной и очищающей, должной, последней, а смертельной для того, кто продолжает жить.
Мой едва родившийся разум, не успев натренироваться, оказался парализованным, а значит, мёртвым внутри чего‑то, что снаружи продолжало жить.
В то время я не умела писать и тем более читать, поэтому не могла найти утешение в истории Дино.
Я не знала, что страдаю точно так же, как он.
Из‑за скудности окружающей меня действительности. В том смысле, если использовать его метафору, что она действовала на меня подобно слишком короткому одеялу зимней ночью: человек тянет его на ноги, и замерзает спина, подтягивает к плечам, мёрзнут ноги. Поэтому ему никак не удаётся поспать спокойно.
Моравиа говорил, что Бог, устав от скуки, создал землю, небо, воду, животных, растения, Адама и Еву; эти двое, тоже соскучившись в раю, съели запретный плод. Тогда они наскучили Богу, и он изгнал их из Эдема; Каин, которому наскучил Авель, убил его; Бог, которому опять надоели люди, разрушил мир, наслав Всемирный потоп; но и это, в свою очередь, настолько наскучило ему, что он решил вернуть прекрасные времена. И так далее – египетские царства, вавилоняне, персы, греки, римляне, которые родились от скуки и от скуки погибли. Скука язычества породила христианство; скука католицизма породила протестантизм; скука Европы привела к открытию Америки; скука феодализма вызвала Французскую революцию; скука капитализма спровоцировала русскую революцию.
Не знаю, какую чертовщину спровоцировала бы моя скука, продлись она ещё хотя бы один день. Если учесть, что после того, как, рухнув на диван в жёлтой гостиной, я не вставала с него до самого конца сентября, вполне можно предположить, что последствия моей скуки могли бы по масш табам не уступить скуке Бога.
Однако неожиданно, ни с того ни с сего, без всякого предупреждения и в последний момент, как всегда в нашем доме, однажды воскресным вечером папа и мама вручили мне красный портфельчик из блестящего пластика и сказали, что утром я пойду в школу.
1 октября 1976 года ровно в восемь часов утра я вышла из калитки в белом передничке, похожем на Мариин.
Дорога за оградой уходила и вправо, и влево. Это оказалось для меня неожиданностью.
Мария посадила меня в точно такую же машину, как у бабушки, только белую, а не фиолетовую, и включила двигатель. И мы поехали с грохотом и дребезжанием.
Дорога от дома до школы оказалась довольно длинной, минут тридцать туда и почти вдвое дольше обратно из‑за дневных пробок. Мне же она казалась нескончаемой, изнурительной, хотя в то первое утро я даже не заметила, как мы доехали.
С невероятным изумлением смотрела я из окна на великое множество машин и сидящих в них людей, чего раньше ещё никогда не видела.
А у светофоров так ещё лучше. Люди, останавливавшиеся рядом с нами, чем только не занимались. Какая‑то женщина облизала зубы и потёрла их указательным пальцем, глядя в зеркало заднего обзора; мальчик, чуть постарше Либеро и Фурио, повернул что‑то и стал без конца кивать головой и ритмично стучать рукой по рулю; какой‑то мужчина, положив на руль чёрную кожаную сумку, залез в неё с головой, принялся вытаскивать из неё бумаги и, быстро просматривая, швырять за спину. А другие люди ничего не делали, просто смотрели, как и я, на соседние машины.
Я никогда прежде не видела столько народу и ещё долго продолжала бы радостно махать всем рукой, если бы Мария не велела мне немедленно прекратить.
Виадук на скоростной дороге был увешан рекламными щитами с разными фотографиями и рисунками. Самый большой из них изображал круглое оранжевое печенье с широкой, как у королевы красоты, перевязью, на которой было что‑то написано.
Я смотрела на него, когда проезжали мимо, а потом, обернувшись, рассматривала и в заднее окно, пока оно не сделалось совсем маленьким – величиной с настоящее – и наконец исчезло.
– А что там было написано? – спросила я Марию.
Костяшки на руках Марии, держащих руль, почему‑то побелели.
– Где?
– На огромном печенье.
– На каком огромном печенье?
– На круглом и оранжевом.
– Я не видела его.
– Как не видела?
– Не видела.
– Но оно было очень большое.
– Я не видела его.
Когда Мария так упиралась, настаивать было бесполезно. Лучше сменить разговор.
– Эта «Чинкуеченто» тоже бабушкина?
– Нет. Точно такая же, как бабушкина, только моя. Разве ты не заметила, что она белого цвета?
Логика у Марии была простая и безупречная.
– Во всяком случае, она подарила мне её.
– На твой день рождения?
– Нет. Просто так подарила.
– Как, просто так?
– Леда, бога ради, перестань изводить меня своими вопросами.
В это утро Мария казалась довольно раздражённой, но всё же сжалилась над моим печальным и долгим молчанием. Если не брать её за горло, она в конце концов подаст тебе руку.
– Бабушка подарила. Чтобы я ездила за покупками. И твоей матери и твоему отцу тоже подарила по машине. У каждого своя, всем хорошо.
– А какого…
– Зелёную твоему отцу, и чёрную – твоей матери.
– И где…
– В гараже, Леда, в гараже! А теперь, может, прекратишь наконец свои вопросы? Любопытство – что женщина… – Мария не смотрела на меня, она смотрела на дорогу.
Домов за окошком становилось всё больше, они делались всё выше и всё теснее прижимались друг к другу. Дорога, в свою очередь, не имея другой возможности, сужалась и юлила, стараясь хоть как‑то протиснуться между ними.
– Приехали, – затормозила Мария.
И я обнаружила, что страх может даже доставить большое удовольствие.
Я была просто счастлива, что пойду в школу, хотя с ужасом думала о том, что же это такое.
– А какая она, школа? – спросила я у Марии.
– Сейчас увидишь.
Мария вышла из машины, и я последовала её примеру.
И оказалась перед высоким, длинным и белоснежным, как гипсовые слепки в мастерской моего отца, зданием. Посередине его разделяла огромная арка, похожая на распахнутый рот кита из «Пиноккио». И там роились мириады человеческих существ чуть повыше или чуть пониже меня ростом.
Это были первые подобные мне существа, каких я видела в жизни. И я смотрела на них одновременно с любопытством и гневом, точно так же, как Ватт на собак, проходивших мимо ограды нашего парка. Я не одна в этом мире, но и не единственная.
Мария почувствовала, видимо, что пора взять меня за руку. И как всегда, слишком больно сжала мою ладонь, но сейчас это только обрадовало меня, настолько, что я едва не расплакалась.
Я подняла голову и молча посмотрела на неё.
«Ты же не отпустишь меня туда, ничего не сказав, верно?» – подумала я про себя.
Мария взмахнула своими белёсыми ресницами и, дёрнув за руку, повернула меня к себе. Мама, когда хотела что‑нибудь сказать, тоже ставила меня перед собой и нагибалась. Мария, однако, в отличие от неё, не наклонялась, а приседала и оказывалась лицом к лицу со мной.
– В портфельчике лежит завтрак. Когда прозвонит звонок на перемену, разверни и поешь.
Я промолчала. Не могла же она сказать мне только это. Сейчас непременно скажет ещё что‑то.
– Поняла?
– Да.
Мария поднялась.
Это всё. Но, может быть, я всё преувеличила.

Через секунду после того, как Мария ушла, я поняла, что отныне и впредь лучше всего полагаться на собственную интуицию.
Школа оказалась намного больше, чем я ожидала.
Если снаружи она ещё производила какое‑то впечатление, то внутри всё выглядело гораздо хуже.
Таких девочек, как я, тут собралось человек пятьдесят. Некоторые разговаривали друг с другом и смеялись, другие стояли поодиночке, как и я, замкнувшись в ужасном молчании. И хотя таких молчаливых – Без Языка – оказалось большинство, ясно было, что правы те, другие, и что они возьмут верх, если мы не начнём действовать.
Однако, если говорить обо мне, то я не в силах была шевельнуть даже пальцем ноги. Счастье ещё, что в этот день в школу пришли только ученики первых классов. Если бы я столкнулась тут со всеми другими школьниками, думаю, просто потеряла бы сознание. Я посмотрела на свой белый передник, точно такой же, как у других, и немного успокоилась.
Трижды громко прозвенел звонок, и чей‑то голос произнёс:
– Девочки! Постройтесь в линейку, пожалуйста.
Вестибюль оказался настолько просторным, что мы, все пятьдесят, смогли встать в один ряд.
Вот тогда и появилась она, Мать‑настоятельница, чьё имя мы так никогда и не узнали. Мать‑настоятельница и есть Мать‑настоятельница, точка. Громадная, как синьор Паоло, она возвышалась на первой ступеньке лестницы, поднимавшейся за нею. По бокам стояли две монахини, которые по отдельности выглядели бы вполне нормально, но сейчас походили на огромные руки Матери‑настоятельницы, свисающие вдоль её гигантского туловища.
За этой чёрной троицей на лестнице веером располагались другие монахини Колледжа. Все со строгими лицами и с одинаковыми тонкими поджатыми губами, шептавшими молитву.
Что все они в каких‑то странных, чёрных, до пола сутанах и с такими же чёрными длинными покрывалами на голове, спускавшимися на спину, не очень удивило меня. Накануне вечером папа и мама объяснили, что в школе будут учительницы, после чего я всю ночь пыталась представить себе их. И оттого, что я не спала, а ломала голову, воображение нарисовало мне куда более страшные картины, чем увиденное теперь. А кроме того, мы ведь тоже все в одинаковых белых передниках; так что виделась своя логика в том, что и монахини одеты одинаково в чёрное.
– Добро пожаловать в Колледж Верующих.
Наступила тишина.
– Я – Мать‑настоятельница и руковожу этим Колледжем тридцать лет. Рядом со мной сестра Анджелика, – Правая Рука перекрестилась и склонила голову, – и сестра Бенедетта, – Левая Рука перекрестилась и склонила голову, – ваши учительницы.
Более подготовленные к подобной новости девочки похлопали в ладоши. Я и другие спустя мгновение последовали их примеру.
– Спасибо, спасибо, девочки, а теперь тихо.
Наступила тишина.
– Вас разделят на два класса. Те, чьи имена сейчас перечислю, составят класс «А», по моему вызову подойдут к сестре Анджелике и встанут парами. Все остальные составят класс «Б», подойдут к сестре Бенедетте и тоже встанут парами. Всё ясно? Повторяю последний раз. Те, чьи имена назову, подойдут к сестре Анджелике, те, кого не назову, подойдут к сестре Бенедетте. Все девочки поняли?
Я присоединилась к общему хору «да», надеясь, что и в самом деле поняла.
Мать‑настоятельница принялась называть имена и фамилии, и первые девочки шагнули вперёд, как солдатики из песочного теста. Вот и хорошо, по крайней мере, последую их примеру.
Я вся превратилась в слух, но чем больше старалась, тем меньше понимала хоть что‑то. Очевидно, усиленное внимание приводит к тому же результату, что и чрезмерная рассеянность. Когда я напрягла все остальные свои чувства, то разобрала только, что Мать‑настоятельница произносит имена Викторий, Марий, Камилл и Беатриче.
Меня никто не назвал. Я и оставшиеся двадцать четыре девочки переглянулась, дабы набраться храбрости, и подошли к сестре Бенедетте.

Я осталась довольна, что оказалась в классе «Б». У нас имелось небольшое преимущество перед классом «А». Они не знали наших имён, и если бы захотели узнать, пришлось бы спросить. Мы же в этом не нуждались.
У меня сразу же, ещё в вестибюле Колледжа, сложилось впечатление, будто смысл игры в том, чтобы знать больше других. И мы, из класса «Б», уже знали на целых двадцать четыре имени больше.
Чтобы понять, сколь ничтожно это преимущество, а точнее, что оно ровным счётом ничего не стоит, понадобилось добрых пять лет. Ни одна из девочек класса «А» никогда не заговорит с девочкой из класса «Б», и наоборот.

Вслед за сестрой Бенедеттой мы поднялись по лестнице, выбрав себе пару по росту, как она попросила. Держать за руку человека одинакового с тобой роста оказалось удивительно приятно – немного тревожно, но в то же время неожиданно легко и свободно. Одно дело, когда тебя держат за руку, опущенную вдоль тела, и совсем другое, когда её всё время тянут вверх.
– Меня зовут Ноэми, – очень тихо шепнула, прикрыв рукой рот, моя спутница в этой процессии.
– А меня – Леда.

На последней ступеньке лестницы Колледжа Верующих, благодаря нашему почти одинаковому росту, я крепче сжала руку той, кто станет моей лучшей в жизни подругой.

Всё так же благодаря нашему росту – метр и десять сантиметров – мы оказались с ней за одной партой в первом ряду.
Я никогда не встречалась прежде с ровесницами, и оказалось, наш одинаковый возраст имеет значение – я похожа на них. А что он, тем не менее, никак не гарантирует хотя бы отдалённого сходства, я начала понимать очень скоро.
И только я начала радоваться, что школа такая замечательная, как мир, что называется, рухнул на меня. Нет, не сразу, а мучительно медленно, но неумолимо, как всё, что может себе позволить происходить без всякой спешки.
Началось всё с утренней молитвы.
Усадив самых высоких девочек в последний ряд, сестра Бенедетта заняла место за кафедрой и сказала:
– Хорошо, девочки, а теперь, прежде чем начнём урок, поблагодарим все вместе Господа. Отче наш, Иже еси на небесех!..
Вокруг меня зазвучал хор, к которому присоединилась и Ноэми.
– …да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…
Я обернулась и посмотрела назад. Так и думала. Все остальные знали, что следует говорить, и произносили слова так же уверенно, как я повторяла синьору Паоло названия чудовищных созданий в оранжерее.
– …яко на небеси и на земли…
И хотя я ещё понятия не имела о том, что такое демократия, всё же быстро сообразила, что одна против двадцати четырёх проиграю. Это был не лучший способ усидеть на стуле маленького кукольного парламента. Но что я могла сделать?
– … хлеб наш насущный даждь нам днесь…
Я могла лишь открывать рот и подхватывать окончания услышанных слов.
– … остави … нам … олги … ша … яко… же … мы … вляем … жником нашим…
Слов я знала очень много, мои родители всегда употребляли самые разные слова, даже когда повторяли одно и то же. Моя интуиция помогала мне разгадывать простенькие кроссворды, но не годилась для первой парты.
Сестра Бенедетта, старательно скандируя слоги, и особенно те, которых мне не хватало, поднялась и подошла ко мне.
– … и‑не‑вве‑ди‑нас‑во‑и‑ску‑ше‑ни‑е‑но‑из‑ба‑ви‑нас‑от‑лу‑ка‑ва‑го….
Она положила руки на мою парту, наклонилась и уставилась на меня, открыв рот, словно собиралась проглотить.
– А‑минь!
Воцарилась тишина, и я вздохнула.
– Стесняемся, значит, юная синьорина? – поинтересовалась сестра Бенедетта.
В этот момент я не в силах была произнести ни «да» ни «нет». Я просто не представляла, что нужно ответить. Наверное, Мария привезла меня не в ту школу, куда надо.
– Так что же, юная синьорина?
– Я… синьора…
– Синьора?
– …
– Синьооооора?
– Я ошиблась?
– Как тебя зовут, юная синьорина?
Наверное, мне тоже следовало назвать её «юной синьориной». Но не хотелось обижать, и я произнесла «синьора» только из вежливости.
– Леда.
– Хорошо, Леда, после перемены одна прочитаешь «Отче наш».
В классе послышалось лёгкое гудение. Видимо, такое требование – выступить соло – означает что‑то очень нехорошее. Конечно, здесь не театр и уж, конечно, не то, что дома, где я всегда могла показать, как хорошо научилась чему‑то, а потом мне говорили: «Молодец, Леда, в следующий раз сделаешь это сама» – и угощали чем‑нибудь очень вкусным.
Нет, у меня сложилось чёткое представление, что в школе сольное выступление имеет совершенно противоположный смысл.
Сестра Бенедетта не разозлилась, и я, хотя так и не смогла никогда полюбить её, осталась ей благодарна за это. Она легко, но ощутимо ущипнула меня за щёку и улыбнулась.
– А теперь сделаем перекличку.
Я облегчённо вздохнула. Со временем я, конечно, поняла бы, что это неуместно.
Сестра Бенедетта начала вызывать по именам. Услышав своё имя, девочка вставала – её голова, словно гриб, поднималась над другими – и произносила: «Здесь».
Мария оказалась совершенно права. Любопытство – что женщина… Как только называлось новое имя, все сразу же оборачивались посмотреть на ту, которая отвечала. Никто не мог удержаться от любопытства. Всем нам хотелось знать, как она выглядит и что собой представляет. Поэтому вполне логично, что все повернулись и ко мне, когда сестра Бенедетта назвала моё имя. Я ожидала этого. В алфавитном списке я стояла последней, и это лишь увеличило внимание ко мне, что оказалось неожиданностью.
– Леда Ротко.
Я встала и сказала «Здесь», и класс тотчас отозвался эхом: «Ах!» и «Ох!», чего другим не досталось. Хотя это и показалось мне невероятным, но логика всё же подсказывала, что даже имя моё здесь выглядит неуместным.
Мне было весьма не по себе, но должна признать: я даже отдалённо представить себе не могла, что же такого страшного я способна совершить. Если в жёлтой гостиной я опасалась, что мой едва включившийся в работу разум вот‑вот атрофируется, то всё же не сомневалась: пока тело моё недвижно, голова готовится к олимпиадам.
– Тише, девочки…
Воцарилась тишина.
Сестра Бенедетта оказалась лучше Графини. Она предусмотрела будущее и дала все необходимые ответы, чтобы мои одноклассницы посмотрели на меня спокойно.
– Вам следует знать, что папа Леды приехал из России. Поэтому у Леды такая странная фамилия. Папа Леды – скульптор. Когда немного подрастёте, попросим маэстро Ротко показать свои работы… Что скажете, дети?
– Дааааааа.
Странная? А почему моя фамилия должна быть странной? И потом, с чего она взяла, что можно попросить моего отца впустить двадцать четыре незнакомых человека в его мастерскую, если он никогда не пускает туда чужих людей, тем более детей?
Но самое главное, почему остальным девочкам достаточно было произнести «Здесь», и на том всё кончалось, а по моему поводу потребовались такие объяснения? Я ещё ничего такого не сделала, а уже понадобилось столько оправданий.

Утро прошло гладко до самой перемены, и я расслабилась. В течение двух часов сестра Бенедетта требовала от каждой из нас, чтобы мы представлялись и рассказывали о своей семье. Всё в том же алфавитном порядке.
Поскольку в списке я последняя, то смогла услышать рассказы всех одноклассниц и успокоиться – со мной всё хорошо. Рассказав о своей семье, я ничем не буду отличаться от них. Мама, папа, два брата, домработница, собака, дом, сад. Не считая некоторых различий в числе или качестве обслуживающего персонала, братьев и животных, все мы жили примерно в одинаковых условиях.
Я отлично вписывалась в норму. Мне и в голову не приходило, что это удивительное ощущение сопричастности к школьному сообществу необычайно шатко, хуже того – необоснованно.
Впечатление это сложилось лишь потому, что, едва я закончила свой рассказ, прозвенел звонок и никто из девочек не успел задать мне вопросов или прокомментировать мои ответы.
Сестра Бенедетта сказала, что началась перемена, и я, успокоившись, даже почувствовала себя в силах раздавать советы:
– Теперь возьми портфельчик, открой его и съешь завтрак.
Ноэми согласно кивнула в ответ.
Ноэми – самая лучшая девочка здесь, это ясно с первого взгляда. И всё же она выглядела такой же поникшей и растерянной, как и я, когда подумала, что меня привезли не в ту школу.
Да, я так думала , потому что теперь, рассказав о своей семье, я совершенно переменила суждение: ясно же, что нахожусь там, где нужно.
А что через несколько минут опять, в который уже раз, поменяю своё мнение, этого я знать не могла.
Как только сестра Бенедетта выпустила нас в огромнейший парк и предоставила свободу под присмотром сестры Миртиллы, которая должна была следить, чтобы с нами ничего не случилось, я обнаружила, что, откусывая своё яблоко, стою в окружении упакованных завтраков.
Что Ноэми рядом, ещё ничего не значило. Не слышно было даже её дыхания.
– Почему твои родители такие старые? – начала самая высокая девочка.
В силу своего физического превосходства она оказалась главной и словно узаконила допрос, после чего остальные долго не раздумывали.
– Почему не знаешь Отче наш ?
– Почему у твоих братьев такие странные имена?
– Почему они уже учатся в лицее?
– Почему сегодня утром в школу тебя привезла не мама? А она у тебя вообще‑то есть?
– Почему не ешь на завтрак печенье на солоде марки Туччи ?
– Почему твой папа не работает?
– Почему ты назвала сестру Бенедетту синьорой?
Если бы я могла поменяться местами с яблоком, которое надкусывала, или спрятаться в нём, я согласилась бы всю жизнь накрывать на стол вместо Марии. Надеяться, что Ноэми скажет что‑нибудь, было уж совсем нелепо.
Высказалась зато Людовика. Кроме Ноэми, она оказалась единственной, чьё имя я запомнила. Это была самая красивая девочка не только из нас двадцати пяти, но из всех пятидесяти и, как я потом убедилась, из двухсот пятидесяти учениц. Она была так хороша, что в свои шесть лет выглядела красивее десятилетних девочек.
Людовика стояла по ту сторону круга и ничего не ела. Её не раскрытый ещё портфельчик лежал на гальке. Если оценить обе странности – её «ничего» и моё яблоко, – то, скорее всего, это она должна была бы оказаться в центре круга, а не я. Но никто из девочек почему‑то ни слова не сказал ей. Мне же стоило лишь поднять на неё глаза и увидеть, как она хороша, чтобы понять причину.
Когда человек настолько красив, что тебе хочется снова и снова смотреть на него, чтобы запомнить его облик, когда он намного красивее того, что ты в силах удержать в своей памяти, значит, он может делать всё что угодно. Даже ничего не есть на перемене.
Презирая толпу, не имевшую к ней никакого отношения, Людовика прошла сквозь ограду из инквизиторских завтраков и встала рядом со мной. Посмотрев в лицо каждой из одноклассниц, она строго приказала:
– Уходите.
Ограда мигом разомкнулась и растворилась. Первой поспешила удалиться самая высокая и крупная девочка. Либеро и Фурио всегда говорили: чемпион мира в тяжёлом весе сразу понимает, когда перед ним оказывается человек лёгкого веса, который может его нокаутировать.
Всё равно не очень понятно. Чтобы стать настолько же высокой, насколько красива Людовика, этой большой девочке нужно было бы вырасти ещё метров на десять. По меньшей мере.
– Спасибо, – сказала я, выражая Людовике всю благодарность, какой преисполнилась.
Людовика остановилась передо мной и с превосходством, приводящим в трепет, спокойно приказала:
– Прочитай Аве Мария .
Я растерялась. Не этого я ожидала от моей блистательной спасительницы.
– Я так и думала… – улыбнулась она.
Людовика стала медленно обходить меня, оглядывая с ног до головы и наоборот и при этом сильно вытягивая ступни в балетных туфельках из белого шевро.
– Прочитай мне Ангел Божий , – предложила она, немного подумав. – Славься, ЦарицА ?
Только один шанс из миллиона был за то, что она шутит, но я ухватилась за него, подобно моему отцу – он привязывал себя к камню, над которым трудился, стоя на крохотном выступе с дрожащими от напряжения ногами, – и улыбнулась ей.
Людовика остановилась передо мной. Ноги вытянуты в струнку, а ступни так развёрнуты в разные стороны, что, казалось, их неудачно привинтили к пяткам.
Несмотря на странные положения, которые принимало её тело, в движениях Людовики оказалось столько изящества, что ей достаточно было лишь поднять руку, чтобы совершенно загипнотизировать меня.
– Если скажу тебе «Хвала Господу Иисусу Христу», что ответишь?
– Дасвятитсяимяего, – машинально и бесстыдно повторила я слова, которые, едва попав в Колледж, уже много раз слышала от сестёр.
– Ммм..
Если бы меня не трясло от волнения, Людовика, возможно, и не заметила бы, что я схитрила.
– Ладно, это не в счёт. Ты слышала, что говорят сёстры.
Она даже умна оказалась. Красива и умна. Когда же стану красивой и умной я?
– А если я велю тебе …
На какой‑то миг я смогла задаться вопросом, отчего позволяю ей так обращаться с собой, и даже едва не взбунтовалась. Потому что она красива – таков был ответ, который мог парализовать меня на всю жизнь. И в таком случае бабушка должна была бы объяснить мне, что красота – это абсолютная власть, а не абсолютное состояние. Если ты красива, это не означает, что ты всё, но это значит, что ты можешь всё. Неплохая разница. Более того, чертовская.
Никто не должен был бы становиться красивым, я хочу сказать – чертовски красивым – до восемнадцати лет. Помещать такую красоту в начальные классы Колледжа – всё равно что провозгласить императором или монархом шестилетнего ребёнка. Учитывая исторический опыт, подобного, по крайней мере, лучше было бы избегать.
– … во имя Отца, Сына?..
– … и Святого Духа.
– Я не тебя спрашиваю!
Ноэми, шагнувшая вперёд, тотчас отступила и повесила нос.
– Ну же, Леда Ротко!
Я не думала, что можно до такой степени утратить дар речи. И решила изобразить полное достоинства молчание.
– Перекрестись!
Я скрестила пальцы, направила их в сторону Людовики, будто изгоняя дьявола, и поняла всю высокопарность своего жеста.
– Моя мама сказала мне, что вы атеисты.
Ноэми посмотрела на меня. Она тоже понятия не имела, что означает это слово.
– Моя мама знакома с твоим папой.
Выходит, Людовика устроила весь этот небольшой спектакль, чтобы сообщить мне, что её мама – подруга моего отца?
– Она знакома и с твоей мамой.
И даже с мамой.
Выходит, мы с Людовикой тоже в каком‑то смысле уже подруги. Я снова попыталась улыбнуться ей.
– Моя мама сказала, что вы не верите в Бога.

Ноэми, в отличие от меня, с Богом была знакома очень хорошо. Она шарахнулась от меня так, будто я толкнула её. Я же, напротив, стояла словно каменная скульптура.
– Моя мама сказала, что я не должна разговаривать с тобой.
Сделав пируэт на кончиках пальцев, она удалилась вольной походкой, светлые волнистые волосы колыхались на спине.
Своё «спасибо» я вполне могла бы оставить при себе.
Ноэми подняла яблоко, покатившееся следом за Людовикой, и сунула мне в руку.
– Это правда, что ты не веришь в Бога? – спросила она, опустив глаза.
Впервые за весь день мне тоже наконец удалось задать вопрос. Подумать только, ведь если послушать Марию, так я слишком часто делала это.
– А кто такой Бог?
Ноэми подняла на меня глаза и слегка вздрогнула:
– Как это – кто такой Бог?
– Ну да. Кто такой Бог?
– Но не спрашивают, кто такой Бог!
– Почему?
– Потому что Бог – это… Бог!
– А…
Мы помолчали.
– Так кто же он всё‑таки? – снова попыталась выяснить я.
Ноэми немного подумала.
– Не знаю. Но верю в него. А ты?
Я тоже немного подумала.
– Не знаю.
– Подумай как следует.
Я подумала.
– Не знаю.
Ноэми смирилась:
– Ладно. Но завтра скажешь. Иначе я тоже, наверное, не смогу с тобой разговаривать.
Час от часу не легче.
Удастся ли мне за один день познакомиться с этим Богом? Насколько я поняла, он жил где‑то очень далеко. Я не знала где, но уж точно ещё дальше дедушки и бабушки.
– Почему ты осталась со мной, а не ушла с остальными? – спросила я Ноэми, немного подумав.
– Потому что боюсь их.
Мне, конечно, куда приятнее было бы услышать другое: осталась, потому что я славная, милая, весёлая или хотя бы «не так боюсь, как их», даже просто «не знаю почему».
Конечно, меня огорчил такой подход: она всего лишь не боялась меня. А это означало, что Ноэми –трусиха. И я тоже. Кого ещё мог не бояться трусливый человек, как не другого такого же труса?
Но мне некогда было придираться к мелочам, я решила примириться с таким ответом и поблагодарила её.
– Я тоже не боюсь тебя, Ноэми.
Прозвенел первый звонок. Перемена окончилась. Сестра Бенедетта чётко и ясно объяснила нам, что после первого звонка у нас есть ещё пять минут, чтобы вернуться в класс. После второго звонка мы все должны стоять за нашими партами.
Хотя я и не знала точно, сколько это – пять минут, но понимала, что очень мало. И уж точно недостаточно, чтобы выучить молитву Отче наш .
Будучи трусихой, я поступила, как детстве, когда оказывалась в безвыходном положении: не в силах заплакать, я до предела задержала дыхание и упала без сознания.
Мой первый день в школе оказался очень недолгим. В Колледже Верующих занятия начинались в половине девятого и заканчивались в половине пятого. А я уже в одиннадцать вернулась домой. Если не считать тридцати минут на дорогу, то я пробыла в школе всего два часа. Рекорд, которым можно гордиться.
Я просидела дома целую неделю. После того, как обняла у калитки маму, температура у меня подскочила до сорока.
Пришёл врач, который не обнаружил ни простуды, ни кашля, ни особых симптомов, вообще ни единого признака какого‑либо заболевания, но тем не менее я болела.
Повышенная температура, которая держалась ещё несколько дней, служила единственным способом, каким моё тело могло защитить того абстрактного жильца, что появился в нём с недавних пор и в данный момент оказался в довольно трудном положении.
Уже на следующее утро, по правде говоря, я чувствовала себя лучше. Спускаясь по лестнице в кухню, чтобы позавтракать, я услышала, как разговаривают у камина мама и Мария.
К сожалению, папу в это время, видимо, особенно переполняло творческое вдохновение, потому что грохот от его молотка стоял во всём доме. Я плохо слышала разговор, но смысл его всё‑таки поняла.
Когда Мария везла меня из школы домой, она сказала, что не ожидала от меня подобного поведения. Стыдно устраивать такую сцену, словно я – грудной младенец.
– Ты же обещала, что больше не будешь вести себя так, выходит, твоё слово ничего не стоит… Пустые обещания! – заключила она, и мне стало ещё хуже. Я ведь никому не собиралась сделать ничего дурного, я только хотела, чтобы не делали плохого мне.
Конечно, я знала, что мама всегда в ужас приходит, когда я падаю в обморок. Поэтому я давно перестала прибегать к нему, хоть он и служил самым действенным средством добиться своего. И в тот день применила, не подумав.
В ту минуту, в панике, мне и в голову не пришло, что где‑то очень далеко от школы, занятая своими делами, может быть даже слушая в гостиной запись Мадам Баттерфляй , мама может разволноваться.
– Я не подумала об этом, Мария, – уточнила я, когда она остановила машину в аллее у гаража.
– Плохо, – ответила она. – Всегда нужно думать, прежде чем делаешь что‑то.
До приезда домой она больше не разговаривала со мной, поэтому у меня не нашлось возможности переубедить её.
И всё же, сидя на ступеньке лестницы и уткнув голову между балясинами, я слышала, как она сказала маме, что я ещё очень большой молодец, если всё обошлось только обмороком. Потому что это же чистое безумие – без всякой подготовки выставить ребёнка за калитку, а уж определить девочку в школу к монахиням – вообще сумасшествие. Ничего мне не объяснив предварительно. И если у вас самый большой сад в городе – это ещё не повод, чтобы отправить в религиозный Колледж девочку, которая даже понятия не имеет, кто такой Бог. Проводить целые дни на воздухе в моём возрасте – это очень важно, кто бы спорил, как похвально и то, что мой отец не пожелал объяснить мне, во что верить, а во что нет.
– В самом деле, в самом деле, – говорила она. – Однако… Свобода тоже должна быть ограничена, чтобы ею располагать.
Разговор несколько усложнился, и мама отняла руки от лица.
– Леда ведь могла умереть… – произнесла она.
– Да ладно… Будет вам, синьора!
– И в этом была бы виновата только я…
– Синьора, прекратите наконец… Сейчас у нас проблемы посерьёзнее!
Мама тяжело вздохнула.
– Сколько раз я вам говорила? Кому суждено сломать шею, тот найдёт тёмную лестницу.
– Да, ты права, Мария.
– Ну вот и слава богу. Не будем преувеличивать. Град ещё не означает неурожай.
Мария если уж начинала, то могла говорить без конца, а мне во что бы то ни стало требовалось немедленно выяснить одну вещь. Ещё со вчерашнего дня мучил меня этот вопрос.
– Мама… – позвала я из‑за балясин.
Она подняла голову, и лицо её осветила улыбка, она подошла к лестнице, и наши глаза оказались на одном уровне.
– Вы с папой старые? – наконец спросила я.
Мама растерялась и даже как‑то выпрямилась, стоя внизу.
Мы так и смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Очень серьёзно.
Потом Мария недовольно фыркнула и вновь принялась яростно махать своей метёлкой.
– Тебе в школе это сказали, да? – спросила она.
Я молча кивнула.
– Не сомневаюсь. Мне тоже так говорили.
Я надеялась получить какое‑то толковое объяснение, но и представить себе не могла, что оно окажется таким, какое я услышала.
– Я – последний ребёнок в семье. У меня было ещё семь братьев. Первый на двадцать лет старше меня.
Я не понимала, при чём тут эта история про братьев. Но под конец её рассказа кое‑что для меня всё‑таки прояснилось.
Мои родители не старые. Просто у них имелись ещё и другие дети, которые родились на десять лет раньше меня.
Я с облегчением вздохнула и широко улыбнулась Марии и маме. Плохо, конечно, если Мария сказала неправду и мои родители в самом деле старые, но в любом случае это уже не моя вина. Виноваты Либеро и Фурио.
Время, которое я провела дома, а не в школе, заполнилось множеством событий. Невысокая температура, ещё державшаяся, не создавала мне проблем. Разве что я ощущала некоторую слабость, впрочем приятную, и тепло, которое словно окутывало и вроде бы притупляло чувства.
Я стала чуть слабее слышать, поменьше разговаривать и немного хуже видеть. Словно плавала в чём‑то. Всё казалось мне более мягким и сглаженным, будто по ночам кто‑то специально шлифовал острые углы. Поэтому, когда мне сказали, что Бог – это не человек, а Бог, и всё тут, впечатление от такого объяснения оказалось не сильнее, чем взрыв бомбы для глухого.
Права Ноэми.
Бог был, и всё тут. Если ты верила, что он существует, – значит существует. А не верила – значит, его нет. Если верила, что существует, – он помогал тебе. А не верила – он занимался своими делами. Справедливо.
Бабушка верила в Бога, по‑своему, но верила; отец совершенно не верил в подобные вещи. Мама верила, когда была маленькой, из‑за бабушки, но сейчас больше не верила, из‑за моего отца. Либеро и Фурио – тоже мне! Мария верила, но не доверяла. Ватту не разрешалось верить.
Сёстры в Колледже так сильно верили в Бога, что повенчались с ним, как мама с папой. Только сделали это в церкви, а мои родители – в мэрии. Мэрия – это церковь, где нет цветов и музыки и где венчают бесплатно.
Вот так и проходили дни. Я спрашивала, и все отвечали мне и объясняли. По очереди, на диване у камина. Каждый по‑своему.
Отец, вытирая руки тряпкой, когда выходил из своей мастерской и поднимался наверх, в спальню.
Бабушка, сидя у каминного экрана, – профиль освещён жёлтым пламенем.
Мария, опершись на ручку огромной метлы или размахивая разноцветной метёлочкой из перьев.
Только мама ничего не говорила. Она приносила мне апельсиновый сок и, ожидая, пока выпью его, гладила по голове.
В течение недели я собрала достаточно сведений, необходимых, чтобы выжить в Колледже Верующих. Помимо того, что я узнала, кто такой Бог, что делают и о чём думают сёстры, что создание скульптуры – это работа и почему девочки не ели яблоки на завтрак, я отлично научилась креститься и читать Отче наш, Аве Мария, Славься, ЦарицА, Ангел Божий . Этому меня научила бабушка, постепенно, день за днём.
Хотя бабушка, бесспорно, самый пожилой человек в нашей семье, она оказалась единственной, кто любое дело совершал, словно впервые в жизни. С ней мне всегда бывало невероятно весело, и никакого труда не составляло выучить молитвы. Она обучила меня им так же, как рассказывала по вечерам, когда оставалась у нас ужинать, историю Мадам Баттерфляй .
Хотя мне и сказали, что Бог есть, говорить тут больше не о чем, и что не имеет никакого значения, как он выглядит, всё же, заучивая наизусть молитвы, мне хотелось знать, худой он или толстый, высокий или низкорослый, светлые у него волосы или тёмные. Не так уж и многое меня интересовало, но хотелось бы знать, по крайней мере, носил ли он шляпу или нет.
Монархическое представление о Боге и всех остальных из его окружения, какое преподала мне бабушка, увлекло меня, подобно истории Пинкертона и Чио‑Чио‑сан. После обеда я забиралась на стул возле окна и высматривала бабушкину машину на аллее у гаража, сколько бы времени ни приходилось ждать.
Стоило бабушке напомнить мне, что Бог – это царь, Мадонна – царица, а Иисус – принц, как у меня, словно у верноподданного, тотчас рождалось в душе настоятельное желание обожать их. Эта история так взволновала меня, что даже захотелось на какой‑то момент поступить подобно монахиням, – обвенчаться с Принцем.
Я почувствовала себя немного виноватой из‑за того, что плохо подумала о Боге. По счастью, если он и в самом деле такой, как рассказывала бабушка, он не придаст этому значения. Я оправдала и родителей, о которых так плохо думала, возвращаясь в машине в то утро из школы.
Идея отправить меня в Колледж Верующих – не наказание. Почему они это сделали, я по правде говоря, так и не поняла, зато мне стало ясно, что существуют какие‑то различия, как между красками, и что я сама могу решить, что мне больше нравится.
Понимание, что не следует пугаться, если в школе кто‑то поступает иначе, чем у меня дома папа, мама, Либеро и Фурио, бабушка и Мария, принесло мне большое облегчение. А научившись отлично читать Отче наш , я окончательно выздоровела.

В субботу вечером бабушка осталась у нас на ужин. Когда он закончился и Мария убрала со стола, бабушка поставила стулья в ряд, как в партере, а меня поместила на стол, так что я оказалась словно на сцене.
Кроме Либеро и Фурио, дравшихся наверху, все заняли свои места. Прежде чем сесть, бабушка взяла половник и, держа его, словно микрофон, сказала хорошо поставленным голосом:
– Дамы и господа, добрый вечер. Считаю за честь представить вам героиню сегодняшнего вечера, очень талантливую актрису, которая исполнит для вас на этой престижной сцене Отче наш . Дамы и господа… Лееееда Роткооооо!
Все зааплодировали. Мария громче всех.
Когда, затаив дыхание, я попросила Господа оставить нам долги наши и, протянув руки, обратилась к публике: «Яко же и мы оставляем должником нашим», мама прослезилась.
Когда я произнесла «Аминь!», партер поднялся и стоя зааплодировал мне. Огромный успех.
Людовика умрёт от зависти после моего сольного выступления.
Я ещё покажу ей, кто из нас атеистка.

В ту ночь мне даже ни разу не приснилось, будто я стою в красном переднике в кругу одноклассниц с белыми передниками, а за ними возвышаются сёстры со своими чёрными покрывалами на головах.
В ту ночь я спала спокойно. Когда проснулась, мама открыла окна и измерила мне температуру. Она оказалась совершенно нормальная – тридцать шесть и шесть.
В понедельник утром ровно в восемь часов я вышла за калитку в своём белом передничке до колен. Мне ужасно не терпелось выступить в классе с сольным прочтением молитвы.
Пока ехали, я безостановочно повторяла вслух Отче наш и делала бы это всю дорогу до самого Колледжа, но Мария так рявкнула: «Хватит же наконец, Леда!», что обернулись даже те водители машин, остановившиеся вместе с нами у светофора, у которых были закрыты окна. После чего я продолжала читать молитву уже про себя, молча, лишь повторяя жесты, какие делала в субботу, стоя на столе. Я не отвлеклась даже для того, чтобы спросить Марию, что же написано на огромном оранжевом печенье над виадуком.
Я чувствовала, что готова сразиться с любым врагом и одолеть его. Единственное, что меня вдруг встревожило, когда Мария остановила машину у Колледжа, это вещь, которая находилась в портфельчике из красного пластика, лежавшем у меня на коленях.
Я вышла из машины и притворилась, будто просто забыла его на сиденье. Мария догнала меня и взяла за руку, чтобы проводить к самой пасти кита.
Мы уже подошли почти к его усам, как вдруг Мария остановилась и велела подождать. Я увидела, что она возвращается к машине, открывает дверцу и что‑то достаёт оттуда.
Нечего было надеяться, что это не мой портфельчик. Сунув мне его в одну руку и потянув вперёд за другую, она сухо, даже не взглянув на меня, произнесла:
– На всякую беду страху не напасёшься.
Я согласно кивнула. Я подожду.

Как только Мария оставила меня с моим портфельчиком в вестибюле, из‑за угла появилась и бросилась ко мне Ноэми. Она обняла меня так приветливо, что я спросила её, как она поживает и что с нею случилось за минувшую неделю, хотя по логике должно быть наоборот.
– Все выбрали себе сердечных подруг, – с волнением сообщила она и перевела дыхание.
Я тупо посмотрела на неё, не очень понимая, о чём речь.
– Но я ожидала тебя.
– Спасибо. Очень мило с твоей стороны.
Ноэми опустила глаза и подвигала пальцами ног, белое шевро её туфелек зашевелилось.
– По правде говоря… я спросила Людовику, не хочет ли она быть моей сердечной подругой… Но только потому, что тебя не было… Она оказалась единственной, кто остался без подруги, как и я…
Мне всё это показалось вполне нормальным.
– Но она сказала, что не нуждается в сердечной подруге.
– Вот как?
– Нет. Ей никто не нужен.
Я почувствовала острую зависть. Мне тоже захотелось ни в ком не нуждаться. Я решила, что это очень славно.
– Ну и что? – продолжала Ноэми. – Скажи, хочешь быть моей сердечной подругой?
Мне ужасно хотелось ответить ей, что я тоже ни в ком не нуждаюсь, но я всё‑таки догадывалась, что иметь подругу стоит. Рано или поздно найду для неё другой достойный ответ.
– Да.
Ноэми подняла на меня глаза, глядя совсем как Ватт, когда держишь над его носом гренку с гусиным паштетом.
– Тогда ты должна сказать мне об этом сейчас.
Я перестала понимать её. Ведь я только что согласилась.
– А что ещё я должна сказать тебе?
– Ты подумала?
– О чём?
– О Боге. Веришь в него или нет?
Задавая этот последний вопрос, Ноэми с ехидством сощурилась.
Я облегчённо вздохнула:
– Да.
Ноэми широко открыла глаза и опять обняла меня:
– Тогда всё в порядке. Мы с тобой сердечные подруги.
– Да.
– Я так боялась.
– Чего?
– Что не веришь…
– В таком случае, когда перестану верить, скажу, что верю.
Ноэми отпрянула и с ужасом посмотрела на меня:
– Так не пойдёт.
– Почему?
– Потому что нет.
– Но так не говорят – «потому что нет».
– А кто тебе это сказал?
– Мария.
– А кто такая Мария?
– Мария – это Мария.
– Как… Бог?
– Как Бог.

Прозвенел звонок, и мы парами пошли по лестнице. Ноэми держала меня за руку, раскачивая её взад и вперёд и улыбаясь. Я была её трофеем. Для начала не так уж и плохо.
Сестра Бенедетта поздравила меня с возвращением и всем остальным девочкам велела сделать то же, хотя они и не очень были уверены, что это необходимо.
Потом она объяснила мне и всему классу, почему я не ходила в школу в эти дни. Я болела гриппом, а сознание потеряла от слабости.
Я всё время кивала головой. Такое объяснение безусловно изображало меня в более красивом свете. Грипп и слабость намного лучше страха и трусости.
Я представила, как Мария говорила по телефону. Она единственная в нашем доме, кто умел лгать. Но, очевидно, сёстры тоже не промах.
– А теперь, девочки, прежде чем начать урок, поблагодарим все вместе…
Все поднялись из‑за парт.
Как все вместе? Разве не я одна должна читать молитву? Она же сама мне сказала это. Забыла?
– Матушка… – прервала я её, обратившись к ней так, как научила бабушка.
– Да, Леда?
– Теперь моя очередь.
– Твоя очередь… что делать?
– Поблагодарить Царя Небесного.
– Царя Небесного?
– На небесех, матушка, – чудом спаслась я.
Сестра Бенедетта растерялась, и тут поднялась Людовика:
– Да, матушка, в прошлый понедельник вы сказали ей, что она должна одна прочитать молитву. В наказание…
Она преувеличила… В наказание! Ладно, пусть даже в наказание. Какая разница. Сейчас моё время.
– Ты права, Людовика, молодец, у тебя хорошая память. Тогда давай, Леда. Начинай.
Не подозревая ещё, какое безумство собираюсь совершить, превращаясь в самоубийцу, камикадзе, я ловко и быстро, как белка, в один миг забралась на парту и раскинула руки, подобно распятию над головой сестры Бенедетты.
– Отче наш… – громко воззвала я, обратив взор вверх, к небу. – Иже еси на небесех…
И хотя я никого не удостоила даже взглядом, сосредоточившись на своей молитве Царю Небесному, всё же ощутила вокруг какую‑то робкую, напряжённую тишину и полнейшее подчинение.
– Да приидет царствие твоё…
Я продолжала излагать свои просьбы. И уже собралась со всем пылом попросить Господа отпустить мне грехи. Вот тут‑то, не сомневалась я, по крайней мере половина моих одноклассниц прослезится. Но, к сожалению, в классе неожиданно поднялся какой‑то сильный шум, очень мало похожий на аплодисменты.
– …Яко на небеси… – пара крепких рук подхватила меня под мышки, и в одну секунду я оказалась в партере, – и на земли!
Сестра Бенедетта тенью накрыла меня. Против солнца её лицо выглядело тёмным и злым. Распятие, свисавшее с шеи, раскачивалось от резкого движения. Я выпрямилась, наверное, она сильно придавила меня, опуская на пол.
Сердце моё колотилось в висках, как той ночью, когда температура поднялась до сорока, и я бредила. Я ровным счётом ничего не слышала из того, что происходило вокруг меня, как в немом фильме.
Девочки, открыв рты, дрожали. Людовика рядом с сестрой Бенедеттой отрицательно мотала головой. Сестра Бенедетта что‑то говорила и говорила, и говорила, и говорила. Что же касается меня, то я оглохла.
Очень возможно, что сестра Бенедетта что‑то спрашивала у меня, а я не отвечала, хотя она повторяла свой вопрос уже в четвёртый и в пятый раз. Если бы она не взяла меня за плечи и не встряхнула, я, наверное, так никогда и не услышала бы её.
– Можно узнать, что ты хотела сделать, Леда Ротко?
Я не ответила ей в шестой раз.
– Ты ответишь мне или нет?
Нет никого страшнее рассерженной монахини. А сестра Бенедетта исходила яростью.
– Да.
– Что да?
– Да, хочу ответить.
– Так отвечай!
– Я не поняла вопроса.
Сестра Бенедетта дышала, как мехи, свисавшее с шеи распятие по‑прежнему раскачивалось.
– Садись на место, Леда Ротко! И вы тоже, девочки, садитесь на свои места.
Тут началось общее движение.
Ноэми сидела рядом со мной, как на похоронах – втянув голову, уставившись в пол, вздрагивая и хлюпая носом.
Я оказалась виновницей какого‑то бедствия и чувствовала себя очень неловко.
Я догадывалась, что должна извиниться, но не понимала, в чём заключается моя вина. Если бы только кто‑нибудь подсказал мне, за что нужно попросить прощения, я ни секунды не медлила бы.
Сестра Бенедетта тоже вернулась на своё место за кафедрой.
Некоторое время в классе стояла тишина.
– А теперь проведём перекличку, – сказала сестра Бенедетта, отнимая руки от лица.
– Людовика Альтьери.
Людовика поднялась за партой позади меня и произнесла «Здесь», со злобным удовольствием пыхнув мне в затылок.
Ноэми проговорила «Здесь», как умирающая.
В то утро занятия сопровождались лёгкими смешками, которые сестре Бенедетте удавалось приглушить лишь иногда, и то ненадолго.
Звонок прервал мою сотую по счёту попытку написать своё имя, тогда как другие, учившиеся делать это уже целую неделю, легко выводили собственные фамилии.
Сестра Бенедетта провела нас во двор и оставила под наблюдением сестры Миртиллы.
– Поговорим после перемены, – сказала она, словно клещами сжав мне предплечье.

Если учесть опыт моих первых двух дней в школе, перемену следовало бы назвать изничтожение .
Сестра Миртилла, бедняжка, вообще не понимала, на каком свете она оказалась. Круглая, подпрыгивающая, словно воздушный шарик, она всё воспринимала в самых радужных красках, и все вокруг неё были прекрасны и замечательны.
Как она могла подумать, будто девочки действительно водят хоровод вокруг меня, остаётся загадкой. Если бы мы и правда вздумали водить хоровод, то я, надо полагать, тоже ходила бы по кругу вместе со всеми, а не стояла бы в центре.
Сестра Миртилла оставалась так далека от действительности, что даже похвалила девочек:
– Молодцы. Продолжайте и дальше так.
А на самом деле происходило примерно то же, что и в прошлый понедельник.
Все, кроме Людовики, окружили меня. Разница заключалась лишь в том, что теперь на меня указывали пальцем и не задавали вопросов. Они насмехались надо мной и хохотали до упаду. Разница оказалась и в том, что Ноэми не стояла рядом, а сидела на ступеньках лестницы, что вела из Колледжа во двор. Я видела, что она нахохлилась там, словно сыч, уткнувшись головой в колени. Я же стояла неподвижно, лишь посматривая в ту сторону, откуда доносились насмешки.
– Давай, Леда, прочитай нам Отче наш … – подстрекала какая‑нибудь девочка.
– Ооооотче наааааш, – вторила ей другая, раскинув руки, словно кто‑то тянул их в стороны.
– Давай, Леда! Ты что, язык проглотила?
И хохочут.
– А потом как ты делала?
– Давай, ну ты ведь знаешь молитву… Читай дальше…
– Может, дашь нам сегодня наши яблоки? – спросила самая высокая девочка.
И все опять смеются.
Да, яблока на этот раз не было. Я не открыла бы мой портфельчик, даже если бы меня принялись избивать, как Либеро колотил Фурио и наоборот.
Вдоволь насмеявшись над моим сольным выступлением, девочки и в самом деле стали водить вокруг меня хоровод, напевая:
– Леееееда дууууурааааа… Леееееда дууууурааааа… Леееееда дууууураааааа…
Тут Людовика прошла в круг, встала рядом со мной и посмотрела на них.
– Прочь отсюда! – приказала она.
И они ушли.
Остались только мы – она и я, даже без физической поддержки Ноэми на случай, если упаду, – и я зажала свой портфельчик ногами.
– Так вот, Леда… – заговорила она, начав обходить меня по кругу своим особым шагом – вытягивая ноги и ступни в белых туфельках. – Скажи‑ка…
Мне не хотелось, чтобы она оказалась у меня за спиной, и я стала поворачиваться следом за ней, чтобы видеть её перед собою, и от этого голова, и так уже пошедшая кругом, закружилась сильнее.
– Зачем подражаешь мне?
– Подражаю? – еле слышно переспросила я.
– Да. Подражаешь мне. Зачем?
– Но я не подражаю тебе.
– Нет, подражаешь.
– Это неправда.
– Тогда почему не ешь?
Вот к чему клонило это дьявольское светловолосое великолепие. К моему яблоку.
– Потому что не голодна.
– Это неправда. Не ешь, чтобы походить на меня.
– Я же сказала – нет. Я не голодна.
– Ты тоже балерина? Скажи правду!
– Балерина? – При чём тут это, вопрос оставался для меня загадкой. Красивой, но загадкой.
– Да, балерина. Не ешь, потому что занимаешься балетом.
– А кто занимается балетом, не ест?
– Не смейся надо мной, Леда Ротко. Я же знаю, что ты не дура.
Не будь она так прекрасна, я обняла бы её точно так же, как обняла меня Ноэми.
– Спасибо.
– Не уходи от разговора.
– Хорошо.
– Так что же?
– Что «что же»?
– Просто подражаешь мне или тоже балерина?
– Я не голодна!
– Прекрати!
В тот же миг я получила доказательство того, как её приказ могут одновременно выполнить сразу двадцать четыре человека.
Я прекратила, даже не сознавая этого.
– Ладно, Леда Ротко. Знай же, если станешь подражать мне, проиграешь. А если ты балерина, то я всегда буду лучше тебя.
Сделав пируэт, она удалилась кокетливой походкой, светлые волнистые волосы рассыпались по спине.
Людовика разговаривала не так, как мы. Даже если говорила совсем не то, что мои папа и мама, всё равно это звучало по‑другому. В ней сидел взрослый человек. И не оставалось никакого сомнения, что человек этот – женщина.
Когда я подошла к Ноэми и окликнула её, она даже не подняла голову. Что‑то бормотала и всхлипывала.
Мне пришлось подойти поближе, чтобы понять.
– Зачем ты это сделала, Леда? Зачем ты это сделала? – повторяла она.
– А что я сделала, Ноэми?
Она наконец подняла голову от колен:
– Теперь они никогда не перестанут смеяться над нами обеими.
– А ты здесь при чём?
– Я же твоя сердечная подруга.
– Ну и что?
– Если смеются над тобой, значит, смеются и надо мной.
Тут я впервые за весь день облегчённо вздохнула:
– В таком случае, если не будут смеяться над тобой, не будут смеяться и надо мной!
Ноэми посмотрела на меня так, будто я обидела её. Потом покачала головой, утирая слёзы:
– Ты плохая, Леда. Я больше не люблю тебя. И не хочу, чтобы ты была моей сердечной подругой.
Она встала и, волоча ноги, поднялась по лестнице.
В этот момент я ощущала каждое микроскопическое движение своего тела. Кровь неслась по венам со скоростью света, и они раскалились.
Для одноклассниц я оставалась дурой, для сердечной подруги – плохой, для личной противницы – подражательницей.
В желудке сильно заурчало.
Я поднялась по лестнице со своим красным портфельчиком и заперлась в туалете. У меня кружилась голова, во рту пересохло. Здесь, пока сижу на унитазе, никто не увидит, как ем яблоко.
Я не сразу открыла портфельчик. Плохо слушались пальцы. Только сидя в уединении на низком, словно кукольном, унитазе, можно почувствовать себя так – ещё более одинокой.
Когда замок щёлкнул наконец, я сунула в портфельчик руку и достала пакетик печенья на солоде марки Туччи .
Я посмотрела на него и не смогла развернуть. Не в силах пережить больше никакого другого волнения, какого бы свойства оно ни оказалось, я задержала дыхание и в то время, когда в соседней кабине кто‑то спустил воду, потеряла сознание.
Пока ехали домой, Мария не сказала мне ни слова. Одарив сюрпризом в виде печенья на солоде марки Туччи , она ожидала, что я, как и все, в четыре тридцать выбегу вприпрыжку из школы.
Дома никто ничего не сказал мне. Все играли в молчанку два дня. Потом папа с мамой взяли чемоданы, перекинули через руку тяжёлые тёплые пальто и сказали, что уезжают в Россию. Лицо у папы было белое, как его гипсовые слепки, а глаза у мамы красные и воспалённые.
Умерли бабушка и дедушка.
Родители сообщили мне об этом, по счастью, сразу – одним ударом.
А не так, как поступала мать Ноэми, которая, чтобы не огорчать её, расстраивала беспрестанно – второй раз, третий, четвёртый, пятый, шестой…
В течение первых пяти лет учёбы в школе Ноэми только и делала, что периодически плакала по одному и тому же поводу. Первый раз, потому что её отец уехал в командировку и вернётся только через несколько недель.
Второй раз, потому что вернётся не через несколько недель, а лишь к её дню рождения.
В третий раз, потому что вернётся не ко дню рождения, а к Рождеству.
Четвёртый раз, потому что вернётся не к Рождеству, а к Пасхе.
И дальше всё повторялось в том же духе по разным праздникам и дням рождения. Каждый год. В течение пяти лет. Вот только о том, что он вообще больше не вернётся, ей так и не сказали никогда.
Мать Ноэми задумала убавлять её страдания, словно температуру в духовке. Она хотела по своему усмотрению дозировать страдание дочери, как будто горе – не личное дело человека, а некая объективная данность. Как будто это чувство одинаковое для всех, а не глубоко личное, – и в него нельзя вмешиваться.
Мать Ноэми хотела убавлять её страдания, подобно температуре в духовке, где в конце концов и сожгла всё.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама после того, как папа сообщил, что они уезжают.
– Хорошо.
К смерти я уже давно привыкла, благодаря бабушке. Во всех историях, которые она рассказывала мне, всегда кто‑нибудь умирал в конце.
Ей очень нравилось это. Она говорила, что смерть – единственный замечательный финал любого хорошего сюжета. Разве был бы какой‑нибудь смысл в Мадам Баттерфляй , не будь там самоубийства? Если удалить смерть и честь, от всей истории останется одна только любовь. Маловато на самом деле для приличного сюжета.

Бабушка и дедушка скончались тем самым образом, о каком обычно говорят, когда убеждают кого‑нибудь, что нужно радоваться жизни и не бояться никакого риска, потому что потом вот выйдешь из дома, кирпич на голову упадёт, и умрёшь, хотя на самом‑то деле так никогда не бывает.
Однако вот с моими дедушкой и бабушкой случилось именно так. Холодной зимой, когда выпало много снега, на них обрушилась крыша беседки. Как будто из окна не видно было, что снега много и в беседку лучше не заходить, пока его не уберут. Никто даже не знал, что произошло. Пришлось перекопать горы снега, прежде чем их обнаружили.
После такого рассказа о их смерти я заменила воображаемые старческие образы двумя белейшими снеговиками.
Это не было неправдой, что я чувствовала себя хорошо.

И в этот раз, потеряв сознание, я осталась дома на неопределённый срок. Теперь температуры у меня не было, но на середине лба вздулась синяя шишка, похожая на дверную ручку, о которую я ударилась, когда упала. Ничего страшного, поболит немного и пройдёт, объяснил маме доктор накануне, когда они собирали чемоданы.
Мария упрямо продолжала игру в молчанку. И я тоже. Мы прерывали молчание только три раза в день, когда она смазывала шишку мазью. Я произносила:
– Ай!
А она отвечала:
– Сиди смирно и не крути этой своей головой.
Либеро и Фурио, как всегда, когда родители уезжали, отправились к бабушке. Мария не выносила их постоянных драк. Не хотела брать на себя ответственность, объясняла она.
Бабушку драки братьев, напротив, нисколько не волновали. Для неё то, что вытворяли Либеро и Фурио, было театром. Она даже сформулировала собственную теорию на этот счёт.
– Они изображают на сцене жизнь, – говорила она. – Бокс – такое же зрелище, как театр, и такое же жестокое, как жизнь. Когда никто больше не будет драться, женщины перестанут рожать.
Может быть.
Однако, по‑моему, всё объяснялось куда проще. Они были одинаковыми. Любой человек, если бы постоянно видел перед собой другого, точно такого же человека, как он сам, и который к тому же нисколько не уважает его, набил бы тому физиономию.
Либеро и Фурио были действительно совершенно одинаковыми. Полнейшие близнецы. Для них смотреть друг на друг означало то же, что для меня смотреть в зеркало, с той разницей, что отражение повторяло каждое моё движение, а их двойники поступали каждый по‑своему.
Идея одеть их по‑разному, чтобы каждый почувствовал себя неповторимым, на мой взгляд, выглядела неудачной. Или, во всяком случае, не способствовала их мирному сосуществованию.
Нет, я вовсе не настаиваю на сравнении с зеркалом, но если бы я, надев красное платье, увидела себя в зеркале в голубом, тоже закусила бы удила, как они.
Но, должно быть, права всё же бабушка, а моя точка зрения – обычная банальность.
– Каин и Авель в каком‑то смысле, – говорила бабушка.
Только иногда побеждал Каин, а иногда Авель. По мнению бабушки, люди всё равно покупали бы билеты, чтобы посмотреть, как они дерутся.
И в самом деле, люди платили, и ещё как. Вот поэтому несколько лет спустя мои братья и уехали. Отправились туда, где нашёлся дешёвый ангар с рингом в центре и люди, готовые поставить некоторую сумму за одного или за другого. После каждого боя братья присылали бабушке открытку.
«Фурио».
«Либеро».
И больше ничего. Только имя того, кто выиграл бой. Так они держали её в курсе событий.
Никогда ещё в нашем доме не царила такая тишина, как в эти дни. Мария не только не разговаривала со мной, но даже не присматривала. Если не считать завтрака, обеда и ужина, мы совсем не виделись. Дом наш очень большой, конечно, но всё же приходилось выбирать дорогу, чтобы не сталкиваться друг с другом.
Мария не желала видеть меня, это очевидно. И была совершенно права. Она хотела порадовать меня печеньем на солоде марки Туччи , а я, даже не распечатав пакетик, взяла и грохнулась в обморок.
Из всей этой истории пользу извлёк только Ватт. Он съел бы и обёртку от печенья, если бы Мария не выхватила её у него изо рта. Никогда ещё не видела я, чтобы пёс так юлил возле Марии, как в тот понедельник, когда она скармливала ему одно за другим три печенья из упаковки «На завтрак».
Точно так же, как никогда ещё не видела, чтобы Мария подносила кусок к самой пасти Ватта. Причём делала это нарочно. Не глядя на меня, но весьма позаботившись, чтобы я увидела.
Я оказалась трусихой. И настоящая трагедия заключалась в том, что я и не собиралась меняться. В школу я больше не вернусь.
Мама и папа это поняли ещё в первый раз, когда я призналась в своём поражении. Многие дети отправлялись в школу годом позже. Одна из них – Элеонора, самая высокая девочка в классе. Я узнала об этом в тот день, когда ей исполнилось восемь лет, а не семь.
Если я ещё не готова, сказали родители, значит, пойду в школу на следующий год. Ничего страшного в этом нет.
Что же касается бабушки, то она была бы просто счастлива, если бы я вообще не ходила ни в какую школу, а брала бы уроки у некоего месье Юбера, тогда я ещё выучила бы и французский. Мария рано или поздно примирилась бы с этим.
Так или иначе, сказал отец, поговорим об этом по возвращении.
Какое‑то время я могла жить спокойно. Устроившись на диване в синей гостиной, я проводила дни, слушая запись Мадам Баттерфляй – проигрыватель рядом – и отвечая на телефонные звонки – аппарат тоже на соседнем столике, так что и вставать не нужно.
По молчаливому соглашению с Марией. Если уж мне и в самом деле нечего делать, то могу хотя бы отвечать по телефону, не вынуждая её слезать со стремянки из‑под хрустальной люстры, которую она мыла, или бросать ведро и швабру и нестись к аппарату, всегда слишком поздно, чтобы важным тоном произнести:
– Дом Ротко.
Друзья моих родителей, которые знали, что произошло с дедушкой и бабушкой, без конца звонили, желая выразить папе и маме соболезнование. Мне поручили отвечать, что они в России и вернутся в конце месяца.
Бабушка звонила мне по два раза на день, желая узнать, как дела, и сказать, что скучает без меня, но не может приехать, потому что Либеро и Фурио доставляют ей много хлопот.
Однажды позвонила мне и Ноэми, чтобы узнать, как я поживаю и когда вернусь в школу, ей страшно одной сидеть за партой. И я, найдя, благодаря доктору, совершенно бесподобный ответ, сообщила ей, что у меня сотрясение мозга, ну и немного преувеличила, добавив, что теперь уже никогда не поправлюсь.
После чего сразу же позвонила Мать‑настоятельница, и пришлось спустить с подоконника Марию, мывшую окно. С мокрой тряпкой в руках она в два счёта отшила её.
– Нет, матушка, не беспокойтесь. Леда не больна неизлечимо. Нет, и не инфекционная болезнь. У Леды очень сильная головная боль. Она должна оставаться дома ещё две недели. В самое ближайшее время вам позвонит синьора Ротко.
Затем она вышла из гостиной, даже не взглянув на меня, но фыркнув, словно горный баран.
Если Мария думала, будто таким образом вызовет у меня желание вернуться в школу, она сильно ошибалась. В школу я никогда больше не пойду.
Мария могла терзать меня до изнеможения, но такие мучения, каких я натерпелась в Колледже Верующих, вряд ли можно себе представить. Что касается отношения Марии ко мне, она могла сколько угодно давать волю своим причудам.

И она постаралась, заявив, что, если я настолько плохо чувствую себя, что не могу ходить в школу, значит, не могу и с Ваттом играть в саду.
Жизнь у меня оказалась ещё более замкнутой, чем тогда, когда я рисковала умереть от скуки. Но теперь в моей голове теснилось столько разных мыслей, они так переполняли её, что даже шишка начала расти, и хотя я едва ли не впала в полную физическую прострацию, в душе у меня всё кипело и бурлило.
Что касается меня, то материала у меня теперь имелось до конца дней моих. Ничего больше и не требовалось. Останусь такой навсегда. Как Христос, распятый на стене за кафедрой.
Однако в четверг утром, когда Мария проверяла в саду, не затоптали ли телевизионщики мамины тюльпаны, мне позвонил Марио.
Я сняла трубку после первого же звонка.
– Дом Ротко, – произнесла я, подражая, как всегда, важной манере Марии.
В трубке молчание.
– Дом Ротко, – повторила я, подумав, что, может, недостаточно отчётливо произнесла свои слова.
На том конце провода по‑прежнему тишина, но не абсолютная. Всё же чувствовалось, что там кто‑то есть. И в самом деле, вскоре я услышала ответ:
– Надо же, ошибся номером… чёрт возьми! Это не квартира Руббертелли? Как вы сказали, куда я попал?
Я никогда прежде не слышала этого голоса. И не имела ни малейшего представления, кто это может быть. Однако нисколько не усомнилась, что это мужчина. Настоящий мужчина, не вроде Либеро и Фурио. И даже не как мой папа. А как офицер эскадры Северо‑Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон.
– Ну что, положила трубку?
– Нет! – поспешно ответила я.
– Ну так скажи, это дом Руббертелли или нет?
– Нет.
– Что нет?
– Нет.
– Нет, потому что это не дом Руббертелли, или нет, потому что не хочешь сказать?
– Ну ладно, тогда распрощались.
– Нет!
– Опять двадцать пять! Что нет‑то, мамино сокровище?
– Не распрощались.
– Но ты же не хочешь сказать мне, куда я попал…
– Это дом Ротко.
– Чей дом?
– Ротко.
– И куда же я попал? На Луну?
– Нет.
– Я понял, это шутка! Ну, конечно, ты просто не умеешь говорить…
– Нет.
Когда я поняла, что уже в тысячный раз повторяю самое короткое и простое слово на свете, мне захотелось сделать харакири, подобно Чи‑Чио‑сан.
Нужно было спасать положение. Нужно сказать что‑то необыкновенно замечательное. И пока я ломала над этим голову, он попрощался со мной:
– Чао, детка. В самом деле пока. Мне нужно дозвониться к Руббертелли, время бежит, и я могу упустить его.
– Скажи мне только, как тебя зовут? – сообразила я наконец.
– Как меня зовут? О мадонна, какая же ты серьёзная и как давно я не отвечал на такой вопрос.
Он посмеялся.
– Ну так скажешь, как тебя зовут?
– Святая мадонна… Послушай, девочка… А ты упрямая! Ну ладно… Марио. Меня зовут Марио.
– Чао, Марио.
– Чао, чао. Я пошёл.
– Не хочешь узнать, как меня зовут?
– Нет, нет и нет. Чао.
– Пожалуйста, Марио.
– Ах… Ну как ты не понимаешь, что мне нужно срочно поговорить с Руббертелли.
– Спросишь, как меня зовут, и закончим разговор.
– Ну почему я должен тратить время на разговор с каким‑то ребёнком?.. Ну ладно, давай, только быстро. Говори, как тебя зовут.
– Меня зовут Леда.
– Красивое имя. В самом деле. Красивое имя. А знаешь, кто такая была Леда?
– Нет.
– Очень знатная дама. Пусть тебе расскажут её историю.
– А ты не расскажешь, Марио?
– Нет.
– А если её никто не знает?
– Знают, знают. Чао, Ле.
Он даже не дождался, пока отвечу «Чао!». Просто отключился.
Некоторое время я ещё сидела с трубкой в руках.
А как только прошёл шок, соскочила с дивана и бросилась в сад, даже не подумав, что Мария отругает меня.

Мария разговаривала с режиссёром, которого пускала в наш дом всякий раз, когда родители уезжали на несколько дней. Она втолковывала ему, что они не должны снимать весь сад и весь дом.
Мария понимала, что родители никогда не узнают место, где с её попустительства сняты телевизионные рекламные ролики. У нас не было телевизора. Но она прекрасно сознавала также, что бабушка или какие‑то мамины и папины друзья могут заметить сходство и сказать им об этом. Поэтому она очень заботилась о том, чтобы режиссёр в своих съёмках не заходил далеко.
А когда разрешала снимать в какой‑нибудь комнате, то задолго до приезда съёмочной группы часами переставляла там мебель и перестилала ковры. К приезду режиссёра это была уже совсем другая комната, которую не узнала бы даже я, прожившая в ней, если не считать двух дней, всю жизнь.
Увидев меня, Мария рассвирепела:
– Я же велела тебе не выходить из дома!
– Извини. Мне нужно спросить у тебя одну вещь.
– Вернись сейчас же в дом!
– Да ладно, Мария…
– Вернись, я сказала!
– Только одну вещь…
– Фррр…
– Прошутебяпрошутебяпрошутебяпрошутебяпрошу‑тебя!
– Нет!
– Ну хоть на половинку этой вещи ответь…
– Фрр…
– Кто такая Леда?
Мария посмотрела на шишку на моём лбу и помассировала её, втирая мазь.
– Если обещаешь никому не рассказывать, что видела, скажу.
Мария в последнее время неплохо освоила шантаж. Прошлый раз она заставила меня пообещать, что я никому ничего не скажу, в обмен на глоток виски, оставленного каким‑то актёром у камина. Мария не обладала особой фантазией. А я в свою очередь довольствовалась совсем немногим.
В этот раз она повела себя умнее – сделала действительно неплохую ставку. На свете не было ничего, что мне хотелось бы узнать больше, чем кто такая Леда.
– Обещаю.
– Торжественно?
– Торжественно. Так кто такая Леда?
– Ты. А теперь марш немедленно в дом, или завтра же отвезу тебя в школу.
Я умчалась, только пятки засверкали.

Войдя в дом, я услышала, что звонит телефон, и так понеслась в синюю гостиную, что едва не набила себе на лбу вторую шишку.
– Марио? – спросила я, запыхавшись.
Никакого ответа.
– Марио, это ты?
– А кто это?
– Леда.
– Быть не может…
– Я знала, что это ты, Марио.
– Но как же это получается – звоню Руббертелли, а попадаю к тебе?
– Мария не знает, кто такая Леда.
– Я хочу сказать… у меня же правильный номер… Мне только что повторили его…
– Как чудесно, что ты позвонил, Марио…
– … мне дала его мать, не кто‑нибудь…
– Ну так теперь расскажешь, кто такая Леда?
– Я только что звонил его матери. Она повторила номер… Цифру за цифрой, чёрт бы побрал и её тоже. И набирал я аккуратно, внимательно, я уверен.
– Леда красивая?
– Так что же мне делать? Если даже у его матери неверный номер, как разыскать его?
– И верит в Бога?
– И где ещё найти такого же специалиста, как Руббертелли…
– Леда – балерина?
– …
– Ответь, Марио!
– Да что я должен тебе ответить, чёрт бы побрал и тебя тоже!
– Кто такая Леда?
– Нет. Не скажу. Ты слишком мала.
– Но ты же сказал, что…
– «Но ты же сказал, но ты же сказал…» Нет, это ты скажи мне, почему я всё ещё разговариваю с тобой…
– Хорошо, что позвонил мне, Марио.
– Но я не тебе звонил, чёрт тебя подери!
– Но ведь позвонил.
– Нет, не звонил я тебе.
– А вот и звонил!
– Да ладно, брось!
– Но это так!
– Говорю тебе – нет! Я не тебе звонил, можешь это понять? Я набирал номер Руббертелли… Потому что это его номер… И если даже его мать не знает … А отвечаешь ты…
– Марио…
– Ну…
– Почему ты так разговариваешь?
– Как так?
– Так…
– Так грубо, хочешь сказать… Ну так и скажи, никогда не бойся говорить правду…
– Почему ты разговариваешь так грубо, Марио?
– Потому что не нахожу Руббертелли, вот почему!
– А с Руббертелли ты лучше разговариваешь?
– Ах, Ле… Вот пристала…
– Кто такой Руббертелли?
– Логопед, чёрт бы его побрал! И его мать заодно…
– Кто такой логопед?
– Человек, который учит правильно произносить слова…
– А почему ты неправильно произносишь их?
– Потому что… потому что… когда мне было столько лет, сколько тебе, там, где я жил, все так говорили…
– А у нас дома не так.
– Вот и хорошо, повезло, значит. А у меня, однако, говорили неправильно.
– Почему?
– О мадонна, Ле, сколько можно задавать вопросов… Послушай, а сколько тебе лет?
– Шесть. Но в будущем году исполнится семь.
– Тогда почему ты не в школе?
У меня вдруг словно язык отвалился. Мне нечего было сказать. Или, вернее, я столько могла сказать, что если бы выложила всё, то, наверное, на него пришлось бы накладывать швы.
– Ну ты что, язык проглотила?
– Нет.
Вот опять начались эти «нет».
– Так почему же ты не в школе?
Я не могла снова произнести «нет» и решила дать замечательный ответ. На Ноэми он произвёл огромное впечатление.
– Потому что у меня сотрясение мозга.
– Подохнуть можно, какие слова!
– Как ты сказал? Подохнуть…
– Ладно, Ле. Не обращай внимания… Не нужно было так говорить…
– Подохнуть можно?
– Слава богу, не поняла, верно?
– Подохнуть можно! Подохнуть можно! Подохнуть можно!
– Пресвятая мадонна, Ле, вместо того чтобы учиться правильно говорить, я сам учу тебя некрасивым выражениям.
– Извини, Марио.
– Не нужно… Тебе незачем извиняться, не за что, понимаешь? Ну а теперь прощаюсь, потому что нужно позвонить на телефонную станцию и узнать, что происходит с этим номером…
– Марио…
– Ну!
– Завтра тоже позвонишь?
– Нет! Нет! Нет! Можешь ты это понять? Иди в школу, потому что там будет лучше.
– Не могу.
– Почему?
– Я уже сказала тебе. Потому что у меня сотрясение мозга…
– Эээх… Да ладно тебе… Сотрясение мозга… Но ты ведь не умираешь…
Он помолчал. Похоже, задумался.
– Надеюсь, это не отец тебе устроил, а?
– Что?
– Сотрясение мозга, Ле, сотрясение мозга!
– А… это… нет, я ударилась о ручку в туалете.
– Это лучше! Намного лучше!
– Почему?
– Ну… потому… потому, что сотрясения мозга, которые мы сами себе устраиваем по ошибке, не такие страшные, как те, что специально устраивают нам другие.
– А!
– Вот увидишь, скоро сможешь вернуться в школу.
– А вот и нет. Я туда больше не пойду.
– И почему же больше не пойдёшь? Что, крепко отлупили?
– Нет.
– Тогда в чём дело?
– Не пойду, и всё тут.
Шишка начала сильно пульсировать, как ещё до появления. Наверное, росла.
Я не хотела больше думать о школе, достаточно того, что Марио уже в который раз собрался прервать разговор. И я стала рассказывать ему обо всём, что случилось со мной, без остановки, на одном дыхании.
И сестра Бенедетта… и Бог… и Царь Небесный… и моя бабушка… и Людовика… и Ноэми… и балерина… и яблоко… и Отче наш … и печенье на солоде марки Туччи … и сердечная подруга…
– Успокойся, Ле, успокойся… Остановись, ради бога…
– Я дура, я подражаю, я плохая. И даже не занимаюсь балетом.
– Трагедия!
– Ну да.
– Но я ведь шучу. Если я расскажу, что говорили мне, когда ходил в школу, вот тогда ты действительно испугаешься.
– Что тебе говорили?
– Господи, как же давно это было… Подумать страшно…
– Что тебе говорили?
– Меня называли крысой.
– Крысой?
– Да, крысой.
– А почему?
– Потому что говорили, будто я живу в канализационной трубе.
– …
– Самое интересное, что так оно и было на самом‑то деле. Не как с тобой, когда тебе говорят всякую ерунду просто так, лишь бы что‑то сказать… А я действительно жил в канализационной трубе. На реке, возле канализационного стока. Говорили, будто воняю. Я и вправду вонял.
– А почему же ты ходил в школу, если тебе говорили такое?
Марио, похоже, нравилось рассказывать всё это. И он больше не говорил, что сейчас попрощается.
– Потому что отец бил меня до смерти, если я не ходил в школу. И когда ходил, тоже. На все деньги, какие зарабатывал, он покупал мне книги. Он не хотел, чтобы я вырос таким же невеждой, как он. Он ведь даже читать и писать не умел.
Я расслабилась на диване. Теперь уже можно было не вцепляться в трубку мёртвой хваткой, чтобы Марио не прервал разговор.
– И до сих пор, хотя отца уже нет в живых, я не перестаю благодарить его. Если бы не его побои, бог знает, где бы я сейчас был…
– Где, Марио?
– В канализационном люке, Ле. В дерьме, как и раньше.
– Ах.
– Поэтому, Ле, в самом деле, не будь дурой… Иди в школу, это важно.
– Нет.
– А твои что, ничего не говорят тебе?
– Нет.
– Не верю.
– Отец сказал, что, пожалуй, пойду в будущем году, когда буду готова.
– Ничего себе! В шесть лет – и то уже поздно. Вот придумали!
– А бабушка сказала, что, может быть, я вообще не буду ходить в школу, а стану учиться дома.
– Вам, что ли, деньги некуда девать?
– …
– Ле, послушай меня, иди в школу, окажи такую милость. Поверь мне, так будет лучше.
– Но я не…
– В школе тебя научат читать и писать… Там узнаешь людей. Это очень важно, уж поверь. Не станешь ведь ты говорить, будто там не оказалось ни одного человека, который не понравился тебе?
– Одна девочка понравилась.
– Ну вот, видишь.
– Ноэми. Она была моей сердечной подругой, но я уже сказала тебе, что она больше не любит меня.
– И ты веришь ей? Мне эта Ноэми напоминает моего Соффио.
– А кто такой Соффио?
– Да, Соффио. Мой друг, у него была астма и он тяжело дышал, как кот. Он собственной тени боялся, бедняга. А когда пугался чего‑нибудь, о пресвятая мадонна, так дышал, что у тебя волосы на голове разлетались.
– Ноэми всё время говорит, что ей страшно…
– Видишь, я прав.
– Но я всё равно не пойду в школу.
– Поступай как знаешь, Ле. У меня больше нет времени. Мне нужно позвонить на телефонную станцию, так что давай закончим разговор.
– А завтра позвонишь мне, Марио?
– Опять за своё, Ле! Нет. Не позвоню.
Я собралась с силами и сказала главное.
Мне легче было бы умереть, чем сказать это, в самом деле легче было бы. Но ради Марио я сделала это.
– Если позвонишь завтра, пойду в школу.
Марио помолчал.
– Знаешь, а ты молодец, Ле. Если бы я встретил такую, как ты, ровесницу… Я с тобой говорил больше, чем со своей невестой…
Шишка опять начала пульсировать со скоростью света.
– У тебя есть невеста, Марио?
– Была. Но теперь нет.
– Тогда давай я буду твоей невестой, хочешь?
Марио расхохотался. Он спешил, я чувствовала это, но развеселился. И может быть, ответил бы мне «да». Я сощурилась, как сделала Ноэми, когда ожидала от меня ответа, верю ли я в Бога.
– Я был бы рад, в самом деле, Ле. Но это невозможно. Ты слишком мала для меня…
– А когда вырасту?
– Нуууу… Столько времени должно пройти…
– Очень много?
– Порядочно.
Мы немного помолчали, ровно столько, сколько нужно, чтобы заглянуть с края пропасти на её дно. Или чтобы, вытянувшись в струнку, посмотреть друг другу прямо в глаза. Потом я спросила его:
– Сколько тебе лет, Марио?
Он помедлил немного, прежде чем ответить.
– Тебе шесть, не так ли?
– Семь в будущем году.
– Хорошо, семь в будущем году… Так или иначе, годом больше, годом меньше… Я же на самом деле намного старше тебя.
– Насколько, Марио?
– Намного!
– Ну, Пинкертон тоже был намного старше мадам Баттерфляй…
– О чём ты говоришь, Ле? Смеёшься надо мной, что ли?
– Нет, Марио.
– Как может девочка шести лет…
– Семи лет в будущем году…
– Ну ладно, семи лет в будущем году… знать что‑то о Мадам Баттерфляй?
– А, ты тоже её знаешь, Марио?
– Ещё бы! Но ты‑то откуда знаешь?
– Моя бабушка была очень известной оперной певицей.
– Надо же, в какой дом я попал… И как же зовут твою бабушку?
– Кларисса Де Шутти, по прозвищу…
– Мотылёк!
– Значит, вы друзья с моей бабушкой, Марио, как чудесно!
– Ну что ты, какие друзья… Будь я другом твоей бабушки, я пел бы на сцене и получал бы аплодисменты…
– На сцене?
– Ну да, на сцене. Но скажи‑ка мне, в самом деле Мотылёк – твоя бабушка?
– Да.
Марио помолчал.
– Представляешь, я ведь даже слушал твою бабушку. Однажды, когда она приехала в наши края, я был ещё маленький. Бесплатный спектакль, на который собрался весь город. Столько лет прошло… а я до сих пор помню. Действительно, Мотылёк. Я тогда впервые пришёл в театр. И благодаря твоей бабушке полюбил его… Твоя бабушка не только певица, но и актриса потрясающая… Как сейчас помню, в конце она уходила за ширму с кинжалом своего отца… Как я плакал тогда, и не рассказать тебе.
– «С честью умирает тот, кто без чести жить не может…»
– …Слов нет, правда! Разговариваю о Баттерфляй с шестилетней девочкой… Да что я… С шестилетней внучкой Мотылька…
– Мне не нравится эта ария.
– Что ты такое говоришь, Ле? Это же самая прекрасная ария на свете!
– Мне больше нравится дуэт. Вот послушай…
Я вывела громкость до предела. Потом поставила иголку в то место на пластинке, которое знала наизусть.

БАТТЕРФЛЯЙ:
Любите меня, жалейте, 
в обиду не давайте, 
как детку приласкайте 
и у сердца согрейте. 
Любите, жалейте. 
Воспитаны мы строго, 
всегда молчаливы, 
скромны, неприхотливы, 
но в нас таится много 
и нежности сердечной, 
наши чувства глубоки, как море. 

ПИНКЕРТОН:
Дай же мне ручки, и забудем горе. 
О Баттерфляй! 
Метко твоё прозванье, 
мотылёк мой нежный! 

БАТТЕРФЛЯЙ:
Правда ль, что за морем, 
поймавши мотылька, 
его булавкой бессердечно там пронзают 
и к доске пригвождают? 

ПИНКЕРТОН:
Пожалуй, это так, 
но только для того, 
чтоб не терять его. 
Тебя поймал я! 
Дрожишь ты, друг бесценный! 
Моя ты! 

БАТТЕРФЛЯЙ:
О да, навеки! 

ПИНКЕРТОН:
Час блаженный! 

Мария с такой злостью крутанула ручку громкости, что иголка соскочила с борозды и упала с проигрывателя. Наступила полнейшая тишина.
– Можно узнать, что это тебе взбрело в голову, Леда? С ума меня хочешь свести? И с кем это ты говоришь по телефону? Дай сюда.
Я всеми силами вцепилась в трубку. Мы стали вырывать её друг у друга, раз, другой, наконец Мария выхватила её и так зло заорала «Алло!», что на том конце провода кого угодно хватил бы удар.
Но на другом конце провода уже никого не было.
Марио положил трубку.
Крепкая фигура Марии постепенно расплылась и превратилась в какое‑то ведро с белой краской на фоне голубой стены. Сама стена утратила свой обычный цвет, стала почти невидимой, прозрачной, размытой, почти бесцветной, отчего казалась на метр дальше, чем на самом деле. Мария тоже. Она стояла так далеко, будто я смотрела на неё в перевёрнутый бинокль Либеро и Фурио, не наведя фокус.
Наверное, именно так выглядит мир перед смертью. Колышущийся, влажный, размытый. Ещё чуть‑чуть, и всё вокруг окончательно расплывётся. Стекло слева от меня с минуты на минуту обрушится, как водопад.
Всё происходило именно так, как говорил отец. После смерти ничего нет. Очевидно, что незадолго до неё происходит исчезновение всего окружающего. Постепенное, без резких движений. И потом – ничего.
Возможно, не у всех так бывает. Для кого‑то мир, прежде чем превратиться в ничто, пылает. Для кого‑то рушится. Уплощается. Уменьшается. По‑всякому. Зависит это не от мира, а от умирающего.
Тело умирает в том же настрое, что и сердце.
Я умру, растворившись в воде.

Белое ведро приблизилось ко мне, покачиваясь. И колыхалось всё больше, пока совсем не склонилось надо мной.
Я уже ничего больше и не видела. Что‑то шершавое и волокнистое накрыло мои глаза и сильно протёрло их.
Когда эта тканевая сущность удалилась, белый передник Марии вновь сделался ясным и нормальным. Отчётливо виднелась даже белая строчка на белой ткани. Стена за нею вновь являла на солнце свой ярко‑голубой цвет.
Я спросила Марию, не умерла ли я.
Она ответила, что нет.
– Но я умирала.
– Нет. Не умирала. Заливалась слезами, – уточнила она, опуская тряпку в карман.
Мария срифмовала эти два итальянских слова с одинаковым окончанием – morendo и piangendo (умирая и плача), что, впрочем, совсем нетрудно, когда речь идёт о деепричастиях. Каждый может.
Я не умирала, это верно. Но суть‑то заключалась в другом. Я была влюблена. И вот тут уж Мария ничего не могла срифмовать.

Впервые оказавшись свидетелем моих слёз, Мария испытала нечто вроде сконфуженной гордости. Такое выражение я увидела на её лице ещё только однажды, много лет спустя.
Что касается наших отношений, то она готова была признать своё поражение в игре в молчанку. К сожалению, мне нечего было сказать ей. Если после смерти ничего нет, то откуда же мне знать. Но что со слезами меня покидало и сердце, в этом я могла поклясться.
В отличие от мамы, которая настолько верила в будущее, что доверяла предсказаниям дюжины крутых яиц, я не возлагала на будущее никаких надежд. Настоящее – вот единственное возможное для меня условие существования. И моё настоящее заключалось в этот момент в абсолютной, бессловесной любви.
Я любила Марио. Когда это дошло до меня, синяя гостиная снова начала расплываться. Не оставалось никаких сомнений. Как и страдание, любовь тоже имеет своё выражение. В первом случае я теряла сознание, во втором – обливалась слезами. Пожалуй, можно подумать, не маловато ли. Плакать из‑за любви, я имею виду.
На самом деле не было ни одной истории из тех, что рассказывала бабушка, когда бы героиня реагировала на безответную любовь слезами. Она могла кончить жизнь самоубийством, прийти в ярость, вопить, проклинать, объявить войну, убивать, даже до каннибализма могла дойти. Но чтобы слёзы лить – никогда.
Я же обходилась только плачем лишь потому, что с моими слезами рушился и весь дом. У моей любви была консистенция слёз. А мощь – Всемирного потопа. Да, того самого, который наслал Бог.
Существует вопрос, который задают иногда друг другу незнакомые люди, сидя вечером в темноте возле угасающего костра, с остатками шампанского в стаканах, оставленных давно ушедшими гостями.
– Был ли в твоей жизни человек, который круто изменил её?
Я с радостью ответила бы на такой вопрос:
– Да. Марио.

Как во всех уважающих себя трагедиях или комедиях, моя жизнь тоже изменилась, благодаря вмешательству deus ex machina. Марио ex machina.
Отец назвал бы это совпадением, мама – судьбой, Мария – чрезмерной фантазией, бабушка назвала бы театром.
Я не называю никак. Пусть это сделают другие.

По какой‑то необъяснимой, таинственной причине у меня сохранялся с ним телефонный контакт. Происходило нечто вроде сбоя, из‑за которого Марио, набирая номер Пьетро Руббертелли, известного в то время педагога по технике речи и дикции, попадал на мой номер, хотя он весьма отличался от номера преподавателя, и отвечала ему я.
Марио сказал, что телефонная компания пообещала ему сделать всё возможное для исправления ситуации. Нужно только немного подождать. Очевидно, что к этому ожиданию мы относились по‑разному. Он ожидал, когда же номер будет наконец набираться правильно, я – когда же он в конце концов совсем испортится.
Услышав мой голос, Марио тяжело вздыхал, я же – сияла. Я олицетворяла собой ошибку, он – любовь. На мой взгляд, он мог воспринимать это как угодно. Так или иначе, эти два итальянских слова – errore и amore (ошибка и любовь) рифмовались.
С тем, что он не любит меня, я могла смириться. Я же выросла среди безответной любви, моя бабушка, кроме Мадам Баттерфляй , рассказала мне ещё уйму других сюжетов. Один хуже другого. И мне достаточно было любить самой.
А он всегда позволял мне это делать. Всегда по ошибке, конечно. Но всегда. Могли пройти многие дни, недели, иногда даже месяцы, но рано или поздно Марио звонил мне. Он объяснил: телефонная компания предупредила его, что сбой время от времени может повторяться.
Бывали и другие случаи. Крайне редкие, но бывали. Поэтому каждый раз, когда Марио попадал ко мне, а не к Руббертелли, я не находила в этом ничего странного.
Но я и не нуждалась ни в каких необычных идеях. Всё и так оказалось ужасно романтично. По чудесной случайности звонки раздавались всегда в то время, когда я бывала дома, а не в школе, и от этого у меня голова шла кругом.

Когда я не бывала в школе, конечно. Потому что в школу, вопреки всем своим намерениям и ожиданиям тех, кто знал о моей ненависти к Колледжу, я вернулась. В третий понедельник октября, спустя неделю после разговора с Марио.

Таков уж был Марио. Он менял твою жизнь. Запросто. Не агностик, не суеверный, не лишённый воображения, но не слишком драматизирующий жизнь. Если мама, папа, бабушка и Мария не смогли изменить мою жизнь, не сумели тогда убедить меня пойти в школу, то Марио это сделал, потому что не стал разъяснять мне ни философски, ни магически, ни прозаически, ни мелодраматически то, чего я не понимала.
Марио не раскрывал мне концепций. Марио объяснял мне простые вещи. Если я рассказывала ему, как девочки смеются надо мной, он не советовал «не обращай внимания», как предлагал отец, не говорил, как мама, «они просто завидуют тебе, дорогая моя», или же, как рекомендовала Мария, «отплати им той же монетой», и даже не повторял слова бабушки – «деточка, деточка, не плачь как лягушонок!».
Надо ли пояснять, что Марио не советовал мне надавать всем оплеух, как могли бы подсказать Либеро и Фурио. Марио не советовал делать то, что я в своём возрасте могла бы совершить по глупости или незнанию и над чем девочки смелись бы только ещё больше. Марио выходил во двор Колледжа и сражался вместе со мной.
На третий день пребывания в школе, когда мои одноклассницы учились уже две недели и когда я в третий раз оказалась в центре гадкого хоровода, я сказала Элеоноре, что ем яблоко потому, что у меня редчайшая аллергия на сложные углеводы.
Когда прозвенел второй звонок, все девочки ещё окружали меня, только на этот раз подобно пчелиному рою, слетевшемуся на ложку с мёдом, оставленную на тарелке, и наперебой спрашивали, не хочу ли я стать их сердечной подругой.
Надо ли пояснять, что, отвечая «нет» и по‑прежнему называя своей сердечной подругой Ноэми, я не только превратилась в объект её полнейшего обожания, но и сделалась предметом вожделения всех остальных девочек.
Мой третий день в школе, благодаря Марио, оказался самым прекрасным за всю мою школьную жизнь.
С тех пор я больше не останавливала дыхание, чтобы вернуться домой, и не повышала себе температуру, чтобы не ходить в школу.
Теперь, с этой замечательной аллергией на сложные углеводы, я определённо располагала немалым преимуществом по сравнению со всеми девочками. Их отношение ко мне балансировало где‑то на грани между благоговением и недоверием, но и в худшем случае оставалось в рамках уважения.
Время от времени я попадала в какой‑нибудь переплёт, допуская промах. Но теперь я уже знала, как выйти из положения.
Марио объяснил, что в моей ситуации лучше всего использовать загадочное молчание. Чтобы не споткнуться о какую‑нибудь банальность – для меня такую же редкость, какой оказались бы для девочек цветы синьора Паоло, – следовало воздержаться от комментариев, если я чего‑то не понимаю.
Если же это непонятное интересно или всё‑таки требует какого‑то моего участия, тоже лучше помолчать, но запомнить, о чём идёт речь, рассказать ему, и он всё объяснит.
Так я и поступила в случае с телевидением, когда Элеонора вдруг спросила меня, смотрела ли я накануне сериал о принцессе Хико. Из её слов выходило, будто принцесса Хико узнала наконец, что её отец не только не погиб, но и оказался ни больше ни меньше как Хираши – императором Хошикавы.
Открыв рот, она ожидала, что я отвечу. Я состроила гримасу, и, видимо, столь неудачно, что Элеонора, удивлённо подняв брови, начала со вполне логичного вопроса, а именно:
– Но ты вообще‑то смотришь этот сериал? – И сразу перешла к главному: – А телевизор‑то у тебя есть?
Меня спас звонок, словно огненный ангел.

Марио в тот день очень спешил. Он как раз звонил Руббертелли, чтобы предупредить, что опоздает на занятие.
– Марио. У тебе есть телевизор?
– Ещё бы.
– И что это такое?
– Послушай, Ле, ты что, смеёшься надо мной?
– Нет, а что?
– Не станешь ведь ты уверять, будто у вас в доме нет телевизора?
– Нет.
– Час от часу не легче…
– Это очень плохо, Марио?
– Да нет, ничего плохого… только это же… Подохнуть можно! Да ты понимаешь, это ведь чистое безумие… А я так спешу, что и сказать не могу… Может, в другой раз скажешь Элеоноре, что у тебя есть телевизор?
– Нет.
– Нет, нет… Но это же не вопрос жизни и смерти!
– Только смерти.
– Чёрт побери тебя и того, кто придумал этот вопрос, Ле… Ладно… Давай по‑быстрому, однако… Так вот, слушай меня, Ле…
Он помолчал немного, потом заговорил:
– Начнём с формы. Ты хоть представляешь, как он выглядит?
– Ммм… Круглый!
– Ну да. Как футбольный мяч! Пошли дальше, Ле, и давай без импровизаций, потому что мне некогда…
– Извини.
– Леееее!
– Ах да, извини… то есть не извини… я хотела сказать – ладно.
– Видишь, опять у тебя с этими извинениями конца не видно… Ле… Сколько раз я тебе говорил, что никогда не нужно извиняться попусту… Слушать надо, что тебе говорят… Ну ладно, идём дальше… Так вот, телевизор – это такая пластиковая коробка. Прямоугольная. Большая, как духовка. И в ней новости, викторины, фильмы и мультики. А радио у тебя есть?
– Да. Но его слушает только Мария.
– Неважно. Сойдёт. Так вот… Телевизионные новости – то же, что радийные, но тебе не только рассказывают, что происходит на свете, а ещё и показывают всё это. Включаешь в семь вечера и настраиваешься на волну 99,3, потому что в это время идут новости, и представляешь себе всё, что рассказывают. Дальше. Викторины – это такие игры, когда люди должны угадать ответы на вопросы, которые им задаёт хорошо одетый человек. Кто угадает, выигрывает гору денег. Фильмы – это истории, которые тебе рассказывает бабушка, только действующие лица там настоящие. Мультики – те же фильмы, только вместо людей рисунки чуть получ ше тех, что рисуешь в школе. Ни пуха ни пера, Ле, я пошёл.
– Да, Марио.
– Чао, Ле.
– Чао, Марио. Спасибо.
– Да, Ле…
– Что, Марио?
– Если спросят, видела ли ты принцессу Хико или ещё про какой‑нибудь фильм, скажи, что дома у вас параболическая антенна и вы смотрите русское телевидение. А спросят, что показывает русское телевидение, скажи первое, что придёт в голову. Придумай какую‑нибудь историю. Чао, Ле.
– Чао, Марио. Спасибо.
– Да, Ле…
– Что, Марио?
– Параболическая антенна устанавливается на крыше. И похожа на печенье марки Туччи , однако не оранжевая, а серая. Но это только если спросят.
– Чао, Ма…
– Подохнуть можно! Я же забыл про рекламу!
– Не беспокойся, про неё мне всё известно.
– Откуда?
– Не могу сказать.
– Почему?
– Обещала.
– Да ладно тебе… Мне‑то можешь сказать.
– Не могу. Обещала.
– И с чего бы?
– Дело серьёзное.
– Чёрт побери. Это я тебя научил так отвечать?
– Нет. Мария.
– Сильна твоя Мария.
– Даже слишком, Марио.
– Ладно… Мой совет: если спросят, скажи, что смотришь и русскую рекламу, так будет лучше.
– Хорошо, Марио.

Надо ли говорить, что на следующий день я блистательно вышла из положения. Мне известно, как выглядит телевизор, значит, он у меня есть. Если Сальгари сумел описать тигра Момпрачена, глядя на своего кота, то я сумела обрисовать телевизор, припоминая, как выглядит духовка Марии, и если мои одноклассницы, читавшие Сальгари, нисколько не сомневались, что он когда‑то побывал в Малайзии, то не усомнились и в том, что у меня есть телевизор.
Элеонора с облегчением вздохнула, кивнула другим, и те тоже испустили вздох облегчения. В этот день обошлось без сжигания ведьм на костре. Я осталась святой.
Правду я сказала только Ноэми. Она побледнела как полотно и уткнулась лицом в колени. Я подняла её за шиворот, как, наверное, поднял своего кота Сальгари, и объяснила, что ей не о чем беспокоиться, она сама видела, как всё прошло хорошо, они всё проглотили.
Я сказала правду только ей, потому что она – моя сердечная подруга. Ноэми поверила мне и улыбнулась.
– Ладно. Только не нужно мне всякий раз говорить правду, – таков был её ответ.
А вот на следующий день, когда стали выяснять, смотрела ли я всё же или нет фильм про принцессу Хико, состоялся мой триумф. Ни в какое сравнение не идёт с историей про аллергию.
Параболическая антенна и русское телевидение сделали меня слаще ванильной палочки.
Благодаря Булгакову, я преспокойно жила до конца учебного года. В школьном дворе, усевшись вокруг меня на гальке, девочки открыв рот слушали очередную серию, которую я смотрела по русскому телевидению накануне вечером. То есть ту, которую мне поведала накануне бабушка.
Когда Марио посоветовал рассказать любую историю, я поняла его не буквально. Придумать я и сама могла, конечно, и даже не без удовольствия, но если я действительно хотела поразить свою публику без риска для жизни, именно сейчас, когда всё складывалось так хорошо, следовало воспользоваться каким‑нибудь из бабушкиных сюжетов. И я спросила, не знает ли она что‑нибудь такое, что можно было бы рассказать в классе.
Она подумала немного, потом, лукаво подмигнув, заявила:
– Думаю, для твоего Колледжа история про чёрта – самое то…
Тогда мне некогда было особенно расспрашивать её. Мне срочно требовалась московская принцесса Хико, и всё тут. Ведь речь шла о моей жизни. В шесть лет судьба решалась здесь – в школе.
По счастью, чтобы получилось не слишком страшно и чтобы меня не сожгли на костре, бабушка предусмотрительно опустила некоторые детали, пообещав, что, когда вырасту, расскажет оригинальную версию.
Цензурованный или не очень, бабушкин вариант имел в школе потрясающий успех, и никто больше даже не вспоминал про принцессу Хико.

Всё это я говорю к тому, что с помощью Марио мне всё время удавалось уходить от первоначального драматического отторжения, жертвой которого я оказалась.
Постепенно я настолько освоила этот механизм, что, если даже Марио не звонил какое‑то время, справлялась сама.
Короче, девочки перестали дурно обращаться со мной, прежде чем швырнуть в угол, словно оставшийся без пары носок.
Конечно, из непохожей на всех я стала особенной. Не такой, как все. Иначе меня не удостоили бы даже взглядом. Теперь же, напротив, они смотрели на меня, и ещё как. Не инквизиторами, как в первые дни, а только с любопытством.
Не могу не признать, что мне нравилось это, хотя и вынуждало жить на острие бритвы. Следовало только не ослаблять бдительность. Если не ради себя, то хотя бы ради Ноэми, которая теперь просто обожала меня.

Одним словом, настоящая идиллия, если бы не эта танцующая и златовласая Людовика. Зверь, терзавший меня изнутри. Если у меня не всё иногда шло гладко, то на самом деле только из‑за неё.
Марио знал об этом. Ещё как знал. Я рассказывала ему всё, про все притеснения этого поразительного создания, которое не росло, как все мы, а словно уменьшалось. Знал Марио и о том, что я охотно отдала бы что угодно, лишь бы он объяснил мне, как расправиться с ней одним махом. Уж он‑то знал, как это сделать. Знал отличный и безошибочный способ, готова поклясться. И всё же молчал. Слушал, спрашивал, наверное, что‑то даже брал на заметку, но молчал. Ни слова. С Людовикой мне всё время приходилось разбираться самой.
В конечном итоге, всё реже сталкиваясь с ней, я чувствовала себя увереннее. Я могла одолеть врага. Не стану отрицать, что Людовика придавала некую возбуждающую остроту моей жизни, иначе она оставалась бы слишком скучной.
Утром, когда я просыпалась, первая моя мысль была о Людовике. О ней я думала, когда решала, как одеться или причесаться, а не о сестре Бенедетте. Это была моя каждодневная война.
Хотя на переменах Людовика никогда не проводила время со всеми нами, а уходила в другую, мощёную часть двора, где крутила пируэты и вскидывала как можно выше ноги, она всё же знала, что Воланд – это дьявол. А значит, и я имею к нему какое‑то отношение. Моё отличное, очевидно врождённое, московское произношение, с каким я произносила имена действующих лиц и названия, делало меня ещё более дьявольской. Как и саму историю.
Людовика крутила свои пируэты, это верно. Крутила, и крутила, и крутила на пальцах, далеко от меня, но я‑то ощущала, как при каждом повороте она впивается в меня пылающим взглядом.
Несколько месяцев она молчала. Она была не из тех, кто способен импровизировать. Но очень хорошо знала, что значит тренироваться и трудиться. И если она оставила меня в покое, это не означало, что война окончена. Она всего лишь устроила вооружённую передышку.
В любую минуту армия белых передников могла заменить меня другой королевой. Ею. Между мною и Людовикой существовало негласное соглашение. Победительницу определяло народное голосование. А побеждённую ожидал костёр.
Случай разоблачить меня представился Людовике в середине учебного года. И подумать только, я сама преподнесла ей повод на серебряном блюдечке. Вернее сказать, на красном.
Бабушка только что вернулась из Парижа, куда ездила подписать разные бумаги в связи с продажей своей квартиры, и привезла мне оттуда в подарок пару красных лакированных туфелек. Мой любимый цвет. Она подарила мне их накануне вечером, и я сразу же примерила.
Несмотря на вопли Марии, требовавшей, чтобы я надела белые туфли, которые больше идут к белому переднику, утром я всё же отправилась в Колледж в красных.
Марио открыл мне секрет, как побеждать с помощью шантажа. Главное – начать первым, как в пари на скачках. Поэтому, когда Мария опять попыталась остановить меня, я последовала его совету. И сделала первый шаг.
– Если не позволишь мне надеть туфли, которые подарила бабушка, скажу всем, что занимаешься рекламой.
Я вошла в класс торжествуя. Девочки должны были онеметь от изумления. Так и случилось. Всем захотелось иметь точно такие же красные туфельки. Но это невозможно, мне жаль, эти мне привезли из Парижа. Восторг безумный. Пока сестра Бенедетта слушала Элеонору, которая перечитывала диктант, я заметила, что девочки у меня за спиной о чём‑то шепчутся и меня при этом явно избегают.
На перемене и в самом деле никто из них не обменялся со мной ни единым словом. Ноэми заперлась в туалете из‑за внезапной боли в животе. До самого обеда я пребывала в недоумении, не понимая, что, чёрт возьми, происходит.
У входа в столовую Ноэми, бледная и поникшая, шепнула мне на ухо, что во время диктанта Людовика передала по цепочке приказ. Я – дочь дьявола. Ношу красные лаковые туфли. А может, не красные, а греховные, она не уверена, что верно расслышала.
Я притворилась, будто ничего не знаю, и дождалась окончания обеда. На другом конце стола, пряча в карманы передника варёный картофель и биточки, Людовика держала банк. Народ был с нею.
Закончив благодарить Бога за хлеб насущный, который он дал мне, я подошла к Людовике и попросила её повторить то, что она сказала про меня.
Должна заметить, что во всей этой истории меня возмутило не столько даже то, что Людовика назвала меня дочерью дьявола, сколько то, что она таким образом называла дьяволом моего отца – или мою мать, если дьявол женского рода. И вот этого я никак не могла простить ей. Но ещё больше разозлило то, что мой лучший враг использовал коварное оружие – действовал у меня за спиной. Людовика, которую я ненавидела, грудью пробивала себе брешь в ограде, эта же змеёй вползала в неё.
– Повтори, что ты сказала, имей мужество!
– А я ничего и не говорила.
Она не успела повернуться ко мне спиной с разливающимися по ней светлыми волосами, как я влепила ей такую сильную пощёчину, что она упала. В конце концов, Либеро и Фурио всё же мои братья.
Схватившись за щёку, Людовика зашипела сквозь зубы:
– Я же вам говорила, что она дочь дьявола!
И стала без конца повторять это.
Услышав такую ритурнель, все девочки сбежались к нам.
Поднялся невероятный гам и шум. Сёстры, девочки, чёрные покрывала, сутаны, крахмальные воротники, ажурные гольфы, качающиеся распятия…
– Отойди…
– Мне не видно…
– Отодвинься…
– Так ты отойдёшь наконец?
– Девочки, успокойтесь.
– Извинись перед ней, – заключила сестра Клематиде, понизив наконец голос. Её накрахмаленная сутана, серая, как и положено сёстрам, которые дежурят в столовой, перестала наконец стучать по её ногам, словно огромный колокол по языку.
Держась рукой за щёку, Людовика кинулась в угол и приткнулась там, словно кусок штукатурки, отвалившийся от стены. Из тех, которые нужно убирать пылесосом. В таком положении оказываются только минералы. И злые королевы, переодетые несчастными сиротками. Казалось, я дала пощёчину какой‑то маленькой фее.
Сестра Клематиде посмотрела на меня. Все посмотрели на меня.
– Иди и извинись перед ней, – приказала она и пошла утешать пострадавшую.
Я осталась одна посреди столовой.
Все девочки, даже из других классов, стояли ровно на полпути между мной и Людовикой. Расстояние точное, до миллиметра.
Мне стоило всего лишь шагнуть в их сторону и сказать «Извини» этой жалкой коросте в углу, чтобы всё закончилось. Сестра Клематиде простила бы меня и поставила бы на этом точку. А мы все отправились бы на целый час в парк играть в «Колдунью, которая называет цвет», а потом репетировали бы спектакль для представления в конце учебного года.
Словно телефонный, прозвенел звонок на большую послеобеденную перемену.
Я огляделась. Меня окружали только два цвета: белые передники и серые покрывала сестёр‑монахинь, дежурных по столовой.
«Никогда не нужно извиняться попусту».
Я привстала на пальцы. Но конечно, не как балерина.
По моему призыву все правые колени, а также некоторые левые опустились на пол.
– Колдунья… называет цвееееет…
Людовика в углу подняла голову. Сейчас я покажу ей, какого цвета дьявол.
Сёстры не успели ничего понять.
– Красный! – как можно громче крикнула я.
И словно сработало спусковое устройство.
В одно мгновение возле меня образовалась куча мала, и я видела только согнутые, движущиеся спины и множество рук, которые отталкивали друг друга, чтобы добраться до моей туфли. Не всем удавалось просунуть палец, чтобы коснуться её. Туфли у меня маленькие. Тридцать второго размера.
Ноэми, которая при случае умела так «растворяться», что становилась едва ли не прозрачной, и кто‑нибудь поэтому всегда интересовался: «А куда делась Ноэми?», снова сделалась видимой, потому что зааплодировала.
Сёстры постепенно, одну за другой, оторвали от меня девочек. Но я же не кукуруза, я – колдунья.
– «Да, вот она, моя ошибка, из‑за которой так страдаю я и никогда покой не обрету теперь!» – пропела я фразу из Мадам Баттерфляй .
– Конечно нет! – взревела взбешённая сестра Клематиде. – Лучше бы твоя бабушка подарила тебе туфли другого цвета!
Будь сестра Клематиде женщиной, у неё определённо оказался бы очень плохой вкус. Ей повезло, что она стала монахиней. Мужчина, который вздумал бы решать, жениться на ней или нет, сбежал бы от неё без оглядки. Я никогда не могла бы выйти замуж за человека, не умеющего выбирать. Будь он хоть самим Иисусом Христом.
Я насторожилась и прислушалась к словам невесты Господа.
Я проиграла, и поражение будет стоить мне распрекрасного наказания. Но народ за меня. Плебисцит.
Пока в школе случались подобные и многие другие события, дома совершенно ничего не происходило.
Но не в том смысле, что жизнь текла мирно и спокойно, напротив, стала ощущаться какая‑то опасность.
Конечно, вспоминаются и отдельные радостные моменты после возвращения папы и мамы из России. Не только в тот вечер, когда они вернулись с двумя мешками каких‑то невероятно приторных сладостей, каких я никогда в жизни не пробовала, но ещё и на следующее утро, когда увидели меня в белом переднике, собирающейся в школу, в доме царила по‑настоящему праздничная атмосфера.
Они очень гордятся мною, сказали родители, потому что я решила пойти в школу. Моё невыносимо скучное усердие, какое они обнаружили в следующие дни, тоже послужило для них источником огромного удовлетворения.
Всю вторую половину дня после возвращения из школы я делала и переделывала домашние задания, которые получала, потому что всеми силами стремилась как можно быстрее научиться читать и писать, и это неопровержимо доказывало родителям, что они сумели привить мне любовь к знаниям.
Уж, конечно, они и вообразить не могли, что эта моя отчаянная борьба с неграмотностью – всего лишь результат желания общаться с Марио, когда он не звонил мне. Точно так же как и полное непонимание, что, если хочешь кому‑то отправить письмо, нужно иметь адрес.
Короче, поначалу я могла поклясться, что Кролик действительно существует, как всё ещё пыталась убедить меня бабушка.
Но вдруг, совершенно неожиданно, моя мама сошла с ума.

Спустя какое‑то время, когда затихли разговоры о бабушке и дедушке, мама вдруг замерла, словно окаменев, посреди гостиной.
Я, как нередко бывало, сидела на ступеньке лестницы, уткнув голову между балясинами, и смотрела, как Мария разжигает внизу камин.
У моего папы в этот момент случился, очевидно, приступ вдохновения, потому что грохот от его молотка стоял по всему дому.
Мария не заметила, что происходит с мамой, стоящей позади неё: вот уже несколько минут как та словно замерла посреди гостиной.
Мария сдвинула кочергой поленья и принялась раздувать слабый огонь мехами. Потом поднялась и хотела пройти в кухню.
Мама стояла совсем рядом с нею, словно потухший фонарь.
Отец в этот момент перестал стучать, наверное, чтобы вытереть пот со лба, совсем ненадолго, но этого хватило, чтобы мама произнесла в полнейшей тишине:
– Это я их убила!
Тут отец опять застучал, и мама закрыла лицо руками. Спина её вздрагивала в такт ударам молотка. Словно они договорились действовать синхронно. Казалось, что, вздрагивая, мама и производила этот грохот – грохот молотка из твёрдой резины, колотившего по деревянной ручке зубила.
Бабушка всегда говорила, что в худшие минуты у жизни превосходная режиссура.

С тех пор как у меня появилась память, это оказался первый раз, когда мама сошла с ума.
Конечно, она и прежде нередко бывала на грани без умия, но потом как‑то приходила в себя.
Плохой Момент, после которого она велела построить Розовый Домик в глубине сада в тени ивы, оставил в ней неизгладимый след.
– Как… шрам, Мария?
– Да, Леда.
– Как… трещина на стене?
– Да!
– Как…
– Как пятерня на щеке, Леда, да. Идём дальше…
Короче.
Неизгладимый след, оставшийся в моей маме, являл собой убеждение, будто люди умирают по её вине.
Поэтому она и сделала это заявление о двойном убийстве. Но не следовало верить ей.
Мама не убивала бабушку и дедушку.
Это сделала Графиня.
И даже не сама она. Это сработали её крутые яйца.
– Короче, Леда, или ты слушаешь меня, или я больше ничего не рассказываю.
– Слушаю.

Синьора Мареза ди Виллальта Фосса, по прозвищу Графиня, – аристократка, с которой мама была знакома с очень давних времён и которая осталась без гроша по причине слишком больших проигрышей в бридж.
Они не виделись многие годы, и вдруг мама встретила её случайно на улице. Графиня – ветеран финансового краха, мама – ветеран Плохого Момента.
Обе горестные сироты счастья, ещё не отошедшие от отчаяния, которое делает бледность холодной и зеленоватой, сразу же стали часто видеться. Поначалу казалось, будто маме на пользу общество Графини, но та, по словам Марии, только готовила почву.
– Как синьор Паоло?
– Хуже…
– Ох…
Добившись доверия мамы, она в один миг получила то, что хотела от неё: деньги.
– Как, деньги? Мама даёт ей только букетик своих тюльпанов.
– Какой букетик, Леда, очнись… Легковерного легко обмануть.
– Я не легко…
– А вот и да.
– А ты нет?
– Ещё чего не хватало! Укушенный змеёй верёвки боится. Да ты перестанешь наконец задавать вопросы, ночь уже на дворе.
Она старалась припомнить, о чём говорила.
– Букетик… – подсказала я.
– Ах да. В букетик тюльпанов твоя мать вкладывала кое‑что другое… Знаешь, сколько она дала ей в последний раз?
– …
– Двадцать пять миллионов дала ей – вот сколько!
– Ох…
Если бы я знала, что собой представляют двадцать пять миллионов, наверное, цифра не произвела бы на меня такого же впечатления, как тон, каким Мария произнесла её.
Как же я не подумала об этом? Ведь и в самом деле мама всегда отличалась необыкновенной щедростью, и следовало догадаться, что вряд ли она благодарила Графиню за её услуги простым букетиком тюльпанов. А иначе разве стала бы Графиня уделять ей столько времени. По три или даже четыре часа каждый раз.
К тому же павлиньи яйца, с которыми она прибывала к нам в дом, нужно было два часа кипятить с кардамоном. Во время этого ритуального кипячения мама с Графиней должны были стоять, склонившись над кастрюлей, пока не выкипит треть воды.
Когда они возвращались в гостиную с самыми крутыми павлиньими яйцами на свете, глаза у них едва не вылезали из орбит, лица облеплены намокшими волосами, поры на коже расширены. Несмотря на сильнейший аромат кардамона, уже ощущался тошнотворный запах, исходивший от сваренных яиц.
Тут Графиня расстилала на столе грубую холстину и концентрическими кругами – от маленьких к большим – раскладывала на ней яйца, а в центр помещала одно яйцо, словно бутон какого‑то вонючего цветка.
Маме при этом следовало очень напряжённо о чём‑то думать с закрытыми глазами. Когда она чувствовала, что готова, то есть когда действительно «видела», то должна была открыть глаза и взять несколько яиц. Я всё удивлялась, как же ей удаётся брать эти противные яйца столь изящно.
Это бывал последний допустимый жест, который она позволяла себе.
А затем тотчас начинался сущий кошмар.
Обеими руками, всеми своими десятью длиннейшими ногтями, Графиня сжимала скорлупу, пока не прокалывала её. Невероятное впечатление производили эти яйца после ритуала. Целые. Только продырявленные каждое десятью полумесяцами.
Графиня медленно вдавливала свои когти в яйца, пока они не стыковались внутри. Происходило это беззвучно. С шумом изливалась только вонь.
И тут Графиня, эта тощая хиромантка, сильно выдыхала нескончаемое «Шшшшш». Послушать её, так она выпускала всю свою душу, чтобы та не помешала понять будущее. И когда заканчивала испускать душу, щёки у неё уже совсем проваливались.
Затем она очень глубоко вдыхала, на несколько секунд задерживала дыхание и очень медленно выдыхала.
– Чувствую… – произносила она. – Чувствую… – повторяла. – Чувствую холод и сырость. Длинные гладкие волосы закрывают ваше лицо, и вам трудно дышать… Словно холодные пальцы ползут по вашей спине… и вода… вода… очень много воды…
И продолжала нести свой бред.
И теперь уже маме надлежало искать его смысл.
– Не так уж и глупа эта Графиня, – всё же признала Мария, пересыпавшая свой рассказ разными обидными словами. – Своё дело знает.
Графиня намекала на какие‑то большие трагедии, но никогда не называла ни одного конкретного имени, никакого места, нет. Лишь самые обрывочные сведения о какой‑то беде, в которых следовало разобраться.
И всё же изо дня в день, не спеша, с терпением профессионального киллера, нанизывая одну примету за другой, она сумела обратить навязчивую идею мамы в свою пользу.
Убедив её, что она не причина смерти людей, а их возможная спасительница, Графиня подчинила её своим вонючим предсказаниям.
– А разве она не могла погадать на картах, как бабушкина подруга?
– Э… нет, моя дорогая… – сказала Мария, изменившись в лице, глаза заблестели, и она шлёпнула рукой по столу.
Видимо, я затронула что‑то, особенно выводившее её из себя.
– Не напрасно же отращивают ногти по три сантиметра в месяц! – А потом еле слышно добавила: – Проклятая!
– Вау…

Никому не разрешалось присутствовать при ритуале, мы с Марией делали это тайком. Посторонние могли помешать маме и Графине получить информацию непосредственно из будущего.
Поскольку Графиня являлась в наш дом исключительно ради своего гадания и проходила по аллее очень быстро, никто никогда не мог заговорить с ней, разве что успевал произнести «здравствуйте» и «до свидания». Никому не удавалось даже посмотреть на неё вблизи.
Мы не могли и вообразить, что в корзинке, которую она уносила, лежали не только тюльпаны.
– Она всех нас держит на расстоянии, разве не заметила? Боится, как бы мы не заподозрили чего…
В самом деле, на этот раз Мария, похоже, не грешила излишней подозрительностью.
Графиня и правда всегда оставалась наедине с мамой, запершись в жёлтой гостиной с задёрнутыми шторами, и ни с кем никогда не разговаривала. А уходя, запускала свой чёрный яд прямо в ухо маме, чтобы никто не слышал, что она говорит. Для такой знатной дамы, как она, подобные манеры просто недопустимы, если только за ними не скрывался какой‑то злой умысел.
Когда сестра Бенедетта видела, что кто‑нибудь из нас шепчет на ухо, она заставляла написать сто раз: «Говорить на ухо – неприлично». В наказание.
Смерть моих дедушки и бабушки оказалась первой с тех пор, как Графиня начала свои сеансы. Конечно, она не упустила случая воспользоваться этим.
И действительно, мама сошла с ума именно после звонка Графини, которая уверила её, будто бесконечно огорчена смертью моих дедушки и бабушки. Главным образом потому, что они могли избежать её. Во время сеанса несколько месяцев тому назад она ясно видела в своих крутых яйцах смерть их обоих. Беседку и снегопад в том числе.
Но мама не сумела правильно истолковать предсказания. Отныне и впредь нужно быть внимательнее, а лучше удвоить, если даже не утроить количество сеансов, с тем чтобы получить больше информации для размышления.

После звонка Графини в нашем доме больше ничего не происходило.
Мама уединилась, запершись на ключ в спальне на втором этаже, и лишь иногда топала в ответ, если Мария стучала метлой в потолок столовой, которая находилась как раз под нею, желая узнать, жива ли она.
Отец перестал стучаться в дверь комнаты, которая прежде служила супружеской спальней, потому что результаты оказывались малоприятными.
О бабушке и говорить нечего. Когда вечером она оставалась, чтобы рассказать мне историю Воланда, нам приходилось уходить куда‑нибудь подальше.
Если случалось, мы бывали в столовой и мама различала у себя наверху бабушкин голос, то открывала окно и выходила на крышу, лишь бы не слышать его. Это обнаружила однажды Мария, сидя у окна в своей башенке.
Папа тотчас велел синьору Паоло обнести весь дом по периметру страховочной сеткой, как для воздушных гимнастов, и нанял двух человек для ночного и дневного дежурства, чтобы мама никогда не оставалась одна, не совершила бы какую‑нибудь безумную глупость, пила настои и ела хоть что‑то.
В это время всё вокруг казалось таким хрупким, что мы передвигались по дому затаив дыхание.
Откровенно говоря, я не особенно замечала отсутствие мамы. Пожалуй, даже совсем наоборот – куда сильнее ощущалось её присутствие. Невидимое. Над нашими головами. На втором этаже жил какой‑то призрак. И когда я слышала порой, как он ходит там, у меня мурашки пробегали по коже, потому что звуки эти мало походили на движения человека. Казалось, катится бильярдный шар, тикают часики, прыгает кошка, потрескивают в огне листья.
Но со временем мы постепенно привыкли к этим звукам и воспринимали их так же спокойно, как гудение водопроводных труб.
Чтобы не тревожить маму, все перебрались спать на первый этаж, и в конце концов получилось, что мы все жили так, будто её и нет вовсе.
И поскольку она отсутствовала, то в конце концов я даже забыла о её существовании.
Потом внезапно рухнула я.
Вввввраааааммммм!
Шёл последний день занятий, и я чувствовала себя отлично. Возвратив сестре Бенедетте подписанные родителями табели, мы всё утро обсуждали их. Вполне логично, что меня посчитали святой. Я оказалась лучшей ученицей в классе. Как и Людовика, естественно. Разница между нашими с нею результатами и остальными была очень велика.
Накануне вечером в разговоре с Марио я слышала только сплошные «молодец» и «я знал, что ты лучше всех». В это время Марио учился не только дикции у Пьетро Руббертелли, но и актёрскому мастерству. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как мы познакомились, его произношение заметно изменилось. Казалось, разговаривает совсем другой человек.
В то же время изменились и суждения о некоторых вещах. Теперь его метафоры всё больше сводились к театральному миру. «Печаль ложилась на лица людей, словно никому не нужный театральный занавес» и тому подобное. Он стал более мелодраматичным, но только внешне.
Так или иначе, в тот вечер, когда я прочитала ему свой табель, он сказал, что я молодец не только потому, что получила такие оценки, но и потому, что сумела держаться и превратить свои слабости в свою силу. Подобно актрисе, которая, забыв реплику, не умолкает, а импровизирует.
– У тебя характер главной героини.
– В самом деле, Марио?
– Подохнуть можно… Да ты же из тех, кто ведёт игру, а не подчиняется ей.
– Нельзя говорить «подохнуть можно», Марио!
Он дал мне посмеяться, а потом, как всегда в последнее время, прочитал монолог из пьесы «Король умирает», чтобы я сказала, удалось ли сделать это спокойно, без эмоций, как хотелось Маэстро.
– Нет, Марио, никаких эмоций, только несколько очумелое изумление. А в последней реплике – одна растерянность. Молодец!

В то утро я чувствовала себя так прекрасно, что лучше и не представить. Я была просто счастлива. В самом деле.
Однако на большой перемене после обеда мне вдруг стало как‑то не по себе, возникло какое‑то общее недомогание. Наверное, съела что‑нибудь нехорошее.
Пока девочки во дворе, расположившись на гальке, рассказывали друг другу, в каких нарядах придут завтра на спектакль их мамы, я ощутила приступ тошноты и, поспешив в туалет, склонилась над унитазом. Спустив воду, я почувствовала некоторое облегчение. Ясно – мой желудок чего‑то не переваривает. После длительной рвоты сил заметно поубавилось, я так ослабела, что, когда поднялась, голова у меня поехала кругом, как у Ватта, когда тот ловит свой хвост.
Я вошла в репетиционный зал в полуобморочном состоянии, с трудом держась на ногах. Для моей роли это не имело особого значения.
Спектакль, который мы подготовили к концу учебного года для наших родителей, представлял собой пьесу из жизни Марии Терезы Калькуттской, которую написала сестра Стелла.
Мы с Ноэми должны были изображать прокажённых. Людовика – Мать Терезу.
Наши роли устраивали нас, потому что почти ничего не нужно было заучивать. Лишь несколько фраз о страдании и благодарности. Мы щипали друг друга через лохмотья, в которые нас обрядили, и нам почти удавалось плакать по‑настоящему, а когда переставали щипаться, могли и улыбнуться земным радостям. Это было нетрудно. Только бесконечно скучно.
Скучно ещё и потому, что я не могла участвовать в общем безумии, которое охватило девочек перед выходом на сцену. Нет лучшего места, чем сцена, чтобы показать всем, какая ты умница и на что способна, поэтому перед выходом на неё все словно с ума сошли.
Одни не отрывались от зеркала, беззвучно повторяя свой текст и поправляя причёску, другие, наоборот, падали на колени, моля о внезапном недомогании, расстройстве желудка или обмороке.
Поскольку моя роль не давала какой‑либо возможности проявить себя, я не примкнула ни к первым, ни ко вторым.
Ноэми, которая, напротив, смогла каким‑то необъяснимым, но весьма выразительным образом присоединиться ко второй группе, хотя текст у неё был точно такой же, как у меня, ожидала нашего выхода вместе с другими девочками за занавесом. В нужный момент она повернулась ко мне, взяла за руку, и мы вышли на сцену.
– Я всё забыла, – шепнула она мне сквозь марлевые повязки, закрывавшие ей рот и нос. А открытый лоб оказался белее этих бинтов.
– Щипай меня время от времени, щипай! – шепнула я, и она отчаянным жестом дала понять, что согласна.
Совершенно одинаковые, в рубищах, ученицы обоих классов, «А» и «Б», заполнили сцену сразу все – выползли на коленях, в несколько рядов, по восемь человек в каждом.
Мы с Ноэми оказались в последнем ряду, самом дальнем от публики. У меня безумно стучало в висках, я еле держалась, казалось, сейчас потеряю сознание. Роль в роли. Я не могла больше ни минуты оставаться там. Это была последняя репетиция, и я обещала Марио, что покажу всё лучшее, на что способна.
Сестра Стелла сказала, что после этой финальной репетиции переставит в передние ряды тех, кто этого заслужит, и отодвинет в дальние тех, кто не заслужит. И другого выхода отсюда не было.
Что‑то тяжёлое и пульсирующее в голове мешало мне свободно двигаться. Я ещё ниже склонилась к земле, надеясь, что меня не будет видно, и на несколько секунд, прижавшись головой к дощатому полу сцены, принялась глубоко дышать. Мне показалось, будто стало немного легче, какой‑то клокочущий внутри комок стал ослабевать.
И действительно, я вдруг почувствовала, как он исходит из меня, липкий и жидкий, через нос. Белые бинты сделались влажными и красными. Очень тихо я на коленях двинулась вперёд.
– Куда ты? – шепнула Ноэми, потянув меня сзади за лохмотья. – Смотри, у тебя кровь идёт из носа.
– Тссс! Знаю. Мне нужно к сестре Стелле, – ответила я, махнув ей рукой. Ноэми отпустила меня.
Я проползла в четвёртый ряд. Босоногие прокажённые, решив, что я хочу занять их место, принялись толкать меня со всех сторон. Я всё же пробралась в третий ряд. Тут всё повторилось.
А во втором ряду девочки поступили ещё хуже. В качестве реквизита у них были шишковатые веточки, и они воспользовались ими как палками. Согласно сценарию, они должны были размахивать ими, и вряд ли кто заметил, что при этом они охотно колотили меня. Элеонора ударила меня по спине, но лишь усилила тем самым моё стремление добраться до конца этого кошмара.
Я находилась уже в первом ряду среди самых успешных прокажённых, и у меня не было особого выбора. Или спущусь сейчас по ступенькам со сцены, остановлю тем самым репетицию и скажу сестре Стелле, что у меня идёт кровь из носа, или поступлю по‑своему.
Я не могла предполагать, что во мне ещё что‑то осталось после того, как вылилось столько крови. Но оказалось, это «что‑то» не только осталось, но ещё и возрастало. Мною двигало какое‑то загадочное существо, которое стремилось выбраться наружу и выплёскивало из носа кровь.
Я дрожала. Нет, неверно. Я содрогалась.
Что‑то стучало у меня внутри, в желудке, сотрясая всё тело и стреляя вверх, в голову, словно мяукая и царапая меня повсюду.
Если не выпущу это «что‑то», тут же умру в страшных муках, потому что у него острейшие когти – у того, кого рожу с минуту на минуту.
Я вцепилась в подол Марии Терезы. Людовика пошатнулась. Увидев это моё незапланированное действие, все остальные умолкли и стали медленно отползать в стороны. В лучах прожектора остались только мы вдвоём. Людовика, должно быть, восприняла мои неожиданные действия как ещё одну пощёчину и с ужасом смотрела на меня.
– У меня был рыжий котёнок, – заговорила я, опустив голову. И Людовика сразу же поняла, что, если не хочет провалиться, следует подыграть.
Не поднимая головы, я искоса взглянула на неё, желая убедиться, что она отлично изображает сочувствие. И она действительно очень походила на Мать Терезу Калькуттскую, которая выслушивает последние слова умирающего от проказы человека. Молодец. Я не сомневалась – она поймёт, что нужно делать.
Стоя на коленях возле Людовики, я крепко держала её сутану, так что она не могла отойти, взмахнув своим белым покрывалом с синими полосами.
«Спокойно, спокойно, спокойно!» – приказала я себе и продолжила.
– Я называла его еврейским котёнком. Я нашла его в поле, он остался без матери, настоящий дикий котёнок. Ему было недели две, может, чуть больше. Он уже умел кусаться и царапаться. И был злой. Я накормила его, приласкала и унесла к себе. Он стал самым ласковым котёнком на свете. И однажды спрятался в рукаве одного из гостей, Мать Тереза.
Мать Тереза ласково провела рукой по моей голове и вопреки желанию Людовики с нежностью произнесла:
– Продолжай, дочь моя, продолжай. Я здесь для того, чтобы выслушать тебя.
Иногда она выводила меня из себя своей актёрской глупостью.
«Спокойно, Леда. Никакого волнения», – приказала я себе.
С тупым выражением на лице, изображая нечто вроде мечтательного ступора, глядя в пол, я продолжала:
– Это было самое воспитанное существо на свете, отличавшееся врождённым благородством, ну просто принц. Когда я возвращалась поздно ночью, он встречал меня заспанный. Потом, шатаясь, шёл досыпать. Однажды я заперла дверь. Он пытался открыть её, толкая всем туловищем, рассердился, устроил светопреставление и ворчал на меня целую неделю. Пылесос приводил его в ужас. Ленивый был кот, беззащитный, кот‑поэт. Я купила ему механическую мышку. Он стал недоверчиво обнюхивать её. Когда я завела мышку и она задвигалась, он зашипел и убежал, спрятался под шкаф.
– Ох… – Мать Тереза огорчилась. Озаботилась. Людовика, напротив, была вне себя от ярости.
А я не проявила никаких эмоций.
– Когда он вырос, вокруг нашего дома стали бродить кошки, заигрывая с ним и зазывая. Это пугало его, он перестал выходить на улицу. Я решила, что ему пора познакомиться с миром и отнесла его на тротуар под окно. Он чуть с ума не сошёл от страха. Его окружили голуби, он испугался и отчаянно звал меня, мяукал, жался к стене. Другие животные и коты были для него странными созданиями, которым он не доверял, или врагами – их он опасался. А людей не боялся. Неожиданно прыгал мне на плечи, лизал мои волосы. Думал, что я – кот, а настоящие коты – это что‑то другое.
Я помолчала.
Потянула за сутану Марию Терезу и начала медленно подниматься.
– Дочь моя… – заговорила Людовика, воспользовавшись моим молчанием, чтобы продолжить сцену. Ведь не могла же она, главная актриса, говорить меньше статистки. Но я остановила её. Взяла за руки и сжала так крепко, что она невольно замолчала.
Стоя рядом с ней, но по‑прежнему скорбно опустив голову, я заговорила совершенно убитым тоном:
– Огромная соседская собака растерзала его. Он походил на игрушечного кота, на куклу, один глаз вывалился, лапа безжизненно свисала, ну совсем как кукла, которую разорвала какая‑то жестокая девочка.
Я почувствовала, как руки Людовики постепенно выскользнули из моих ладоней. Не произнеся ни слова, она в потрясении упала на колени. Негромкий стук, раздавшийся при падении её невесомого тела, придал некий пафос финалу. В общем, она не так уж плохо довела сцену до конца. Иначе я не призналась бы в этом. Марио я никогда не лгала.
– Если будешь устраивать такие глупости, Леда, кончишь тем, что я перестану тебе что‑либо рассказывать!
– Да ладно, Марио. Я была умницей. Всё прошло прекрасно.

Оглушительные аплодисменты всех сестёр, изображавших публику, обрушились на нас, а я, с окровавленными бинтами на лице, хотела только одного: чтобы Людовика, стоявшая на коленях возле меня в своём белоснежном покрывале с синими полосами, промолчала. Ну хотя бы сейчас.
По счастью, сёстры, управлявшие занавесом, опустили его раньше, чем мы ожидали. Эти дежурные по столовой тоже были зрителями, причём прежних репетиций не видели и потому не знали, что финал этого спектакля придумала не сестра Стелла, а я.
И вот, когда мы оказались за красным бархатным занавесом, Людовика взорвалась.
– Ты нарочно сделала это! – вскричала она.
– Ну разве можно нарочно заставить идти кровь носом?
– Ненавижу тебя! – бросила мне вызов эриния.
Но мне некогда было любоваться её великолепным гневом. Ни за что на свете не хотела я упустить эти оглушительные аплодисменты. Я раскрыла занавес и не спеша, высоко подняв руки, вышла на середину сцены. И опустила голову в знак благодарности, стоя в золотистом свете рампы.
Сестра Стелла, однако, после первоначальной невольной реакции, выражавшей изумление и восторг, поскольку аплодисменты сестёр формально в конце концов были адресованы и ей, написавшей пьесу, притушила мой успех. Завершающим дирижёрским жестом она собрала аплодисменты в кулак, как делала, когда подавала церковному хору знак умолкнуть. Подошла ко мне и с коварной улыбкой отвела в сторону:
– Завтра после спектакля хочу поговорить с твоей мамой.
Вот тут‑то и обрушился на меня весь мир.
Ввввврааааммммм!
Надо ли говорить, что в тот вечер температура у меня оказалась, как у лошади, то есть тридцать восемь.
Мама, которая в эту пору всё ещё оставалась на втором этаже, но уже начала выходить оттуда в ванную, услышала разговор Марии с доктором и впервые спустилась по лестнице.
Вошла ко мне в комнату, где я жила уже несколько месяцев, и приблизилась к кровати. Я не могла открыть глаза и не знала, что это мама. Но когда она мягко опустила свою ладонь на мою руку и робко погладила её, я уже не сомневалась. Так это делала только мама – незаметно для тебя. Поэтому, даже когда парацетамол начал действовать и я уже смогла открыть глаза, я не посмотрела на неё, а осталась лежать, не шелохнувшись, и даже уснула. А когда проснулась, мама открывала окна.
Она похудела и казалась русской больше, чем папа: бледная, с прозрачной кожей, выступающими скулами. Губы сделались совсем тонкими, и зубы поэтому выглядели чересчур крупными. Но она улыбалась.

Нужно ли пояснять, что на спектакль в конце учебного года я не пошла и что сестра Стелла позвонила, желая получить объяснения. Мы с мамой слышали, как Мария говорит по телефону, и сразу поняли с кем. Мария была так счастлива в этот день, что защитила бы и своего злейшего врага.
– А теперь выслушайте меня, матушка! Первое. У нас нет никакого кота. Ни рыжего, ни еврейского, ни мёртвого, могу вас заверить в этом. У нас есть собака. Живая и весёлая, коричневого окраса. Второе. Если вы не в состоянии понять, что у шестилетней девочки температура сорок, и у вас хватает смелости звонить и советовать нам, как следует наказать её, то имейте в виду, что в будущем году вам придётся обойтись без взноса за обучение синьорины Ротко! Третье. Вам следовало бы, матушка, получше выбирать выражения. Кто владеет своей речью, владеет собственной душой.
Щёлк.
Я второй раз увидела, как улыбается мама.

Мне удалось продержаться с высокой температурой целую неделю. За это время, заботясь обо мне, мама сама стала чувствовать себя лучше.
На другой день после моего выздоровления мы отправились на море. На деньги, полученные от продажи парижской квартиры, бабушка купила виллу на берегу, примерно в двух часах езды от нашего дома.
Врач сказал, что для меня это станет поистине панацеей. И уж, конечно, не повредит маме.

Отправились на трёх машинах «Чинкуеченто». Мы с мамой в чёрной, бабушка в фиолетовой, отец в зелёной. Наверное, это забавно выглядело со стороны – три разноцветные машины одной марки следуют друг за другом. А ещё лучше получилось бы, если бы с нами поехали Либеро и Фурио.
Только пусть сразу же будет ясно: «лучше» лишь потому, что бабушка недавно подарила им жёлтую «Чинкуеченто».
Мои родственные отношения с братьями отличались редкостным отсутствием каких‑либо эмоций.
Они – мои братья, как я – их сестра, и это всё. Меня нисколько не интересовало, какие они – такие или сякие, как нисколько не волновало, в какой кастрюле лежит варёная морковь, в синей или зелёной, или из чего сделаны кресла, мимо которых я проезжала на роликах, из ивовых прутьев или из соломы.
Точно с таким же безразличием, разумеется, относились ко мне и они.
Быть братьями и сёстрами – значит совершенно одинаково относиться друг к другу. То есть быть для твоего брата или сестры именно тем, что ты есть, не больше и не меньше. Тут невозможны никакие зависимые отношения, как, например, между детьми и родителями, тут всё строится на равных, как между двоюродными братьями и сёстрами, только связи эти не столь крепкие.
И всё же.
Согласно такому Абсолютному и Всемирному Закону, как Время, и такому Загадочному и Непостижимому, как Бог, наши родственные отношения с Либеро и Фурио ни в коей мере не обязывали нас ни к какому, пусть даже малейшему, проявлению чувств.
Поэтому в тот день, когда они получили от бабушки жёлтую «Чинкуеченто», я не поспешила выйти к ним из оранжереи, а они не притормозили у ворот и уехали навсегда, не обменявшись со мной ни единым словом. Точно так же, как мы никогда не разговаривали и до их отъезда.

Полоса приморских сосен, бежавших за окном вдоль дорожного ограждения, становилась всё ниже и шире, пока не превратилась в кустарник. Превосходно подстриженная изгородь тянулась теперь рядом с нами на уровне плеч и, казалось, отшлифована тонкой наждачной шкуркой. Я наконец смогла увидеть что‑то ещё. Невозделанные поля. Землю. Длиннейшие, чередующиеся тёмные и светлые полосы. Смотришь на них, и в глазах рябит.

Мама, ведя машину, была целиком поглощена этим делом и потому молчала.
Монотонное движение по ровной, прямой автостраде высвобождало сознание. Всё казалось таким простым и ясным.
Поскольку дома у нас не было телевизора и жили мы не в приморском городе, то море я до сих пор видела только на рисунке в одном учебном пособии. На странице 103. Вертикальная фотография и подпись: «Море». Тёмное, вспученное, бьются о скалы волны, и брызги взлетают в небо над маяком. Очень красиво. Вполне достаточно посмотреть один раз. И в голову не придёт, что тут можно чем‑то заняться.
А вот и нет – оказалось, совсем наоборот.
Море, которое я увидела, казалось, для того только и соз дано, чтобы искушать тебя. Сверкающее и прозрачное, оно двигалось из стороны в сторону с убаюкивающей медлительностью. Широкое, необыкновенно широкое. Намного больше в ширину, чем в длину, если смотреть невооружённым глазом. Нечто движущееся подобным образом и шуметь могло только так, как шумело.
Невозможно было не окунуться в него.
Пока мама укрепляла зонт в песке, я бросилась к морю и вошла в воду. А когда вынырнула из неё, то поняла, что это и есть моя природная среда обитания. Если бабушка в своей предыдущей жизни была Марией‑Антуанеттой, то я, несомненно, рыбкой. А если уж говорить совсем точно, золотой.
Мама догнала меня в воде, взяла за руки и велела быстро двигать ногами.
В несколько дней я научилась лежать на воде, а к концу недели уже умела плавать.
Тот, кому пришло в голову напечатать вертикальный снимок моря, просто непорядочный человек.
Перед отъездом Мария сказала, что отправиться на каникулы означает вынуть вилку из розетки, но я, честно говоря, из этой электрической метафоры поняла только, что она не поедет с нами выключать эту вилку. Более того, судя по количеству вентиляторов, софитов и проводов, собранных за оранжереей, она немало ещё вставит вилок в розетки.
Будь всё только так, как она объяснила, я рисковала бы не понять, что же такое каникулы. Но получилось наоборот.

Когда, выйдя из машины, я вошла в дом, совершенно непохожий на наш, то словно попала в другое измерение.
Полнейшая новизна обстановки, которая сразу же чудесным и решительным образом изменила наши привычки, со всей очевидностью показала мне, что такое на самом деле каникулы: время, когда всё как будто остановилось, как в детской игре «Замри!». На каникулах тебя не арестует полиция, если пропустишь занятия, не провалят на экзамене, если не станешь каждый день выполнять домашние задания, и не проснёшься усталой, если поздно ляжешь спать накануне.
На каникулах время останавливается. А с ним и последствия.
Мама за все три месяца ни разу не ездила домой, чтобы полить свои тюльпаны, и всё же, когда мы вернулись, они оказались, как никогда, белыми и свежими.
На каникулах не нужно ни о чём беспокоиться.
Значит, и о том, к примеру, что Марио, не заставая меня теперь дома, перестанет звонить.

Не зная и этой заботы, я все три месяца занимала всё своё время, своё тело и свои мысли тремя делами: плавала, убеждалась, что маме больше не приходит в голову мысль, будто она кого‑то убила, и, бродя по дому, искала вместе с бабушкой призраков Грейс и Стенли.

Грейс – известная английская писательница, сочинявшая любовно‑сентиментальные романы, а Стенли – её издатель. Они умерли в этом доме у моря за два года до того, как бабушка купила его. От удара током. В ванне. Оба. Позанимавшись любовью.
Я находила эту историю необычайно красивой.
Особенно когда в конце Грейс, желая задержать Стенли в ванне, чтобы он не вернулся к жене, подняла с пола фен и, прежде чем бросить в воду, включила.

О том, как занимаются любовью, у меня не было ни малейшего представления.
Но это совершенно не имело значения.
Как занимаются любовью, мне объяснил Этторе, наш сосед по городскому дому.
При том, что я не просила его об этом. В самом деле, мне и в голову не пришло бы расспрашивать кого бы то ни было. Конечно, не из стеснения. Сами по себе слова «заниматься любовью» были для меня совершенно прозрачны. Они означали, что люди любят друг друга, и всё. А что существует какой‑то особый способ делать это, я и представить себе не могла.

Когда Этторе навёл порядок в моих абстрактных эротических представлениях, я была уже в пятом классе.
За прошедшие четыре школьных года не произошло ничего особенного.
Приобретённый ранее опыт помогал мне выходить практически из любого положения, что бы ни случилось, в течение самое большее двух часов. С Ноэми мы жили в любви и согласии, а с Людовикой – в такой вражде и разногласии, что просто одно удовольствие.
Сёстрам я на всё отвечала «да» и перестала мучить их и мучиться сама разными вопросами. Почему Бог невидим? Кто его так назвал? Кто его родители? Но если он никогда не рождался, как же он может существовать? Если мы все – дети Божии, выходит, мои родители мне брат и сестра? Почему Бог говорит со всеми моими подругами, а со мной нет?
Этот Бог, которому нечего было сказать мне, давно уже не имел ко мне никакого отношения.
– Легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому попасть в Царствие Небесное, – заявила однажды Мать‑настоятельница.
Я уже открыла было рот, собираясь задать вопрос, но вовремя спохватилась, ведь никогда не знаешь, что придумают девочки, и решила поговорить об этом дома.
А что, мы действительно такие богатые или только так говорится? И нет никакой возможности стать бедными, хотя бы спустя какое‑то время? Вы уверены? Клянётесь?
– Никогда ничего не делается просто так, – говорила Мария.
Но в таком случае кто же мне обеспечит рай?
По той же причине, что и я, почти все в нашем классе Царствия Небесного не увидят даже в замочную скважину. Но если им всё же хочется туда попасть, пусть стараются. По правде говоря, ко мне это тоже относилось. Если они говорили о Боге и Чудесах, то я оставалась с Феями и Волшебством.

Таким образом, разрешилась и дилемма с Богом. Я готовила домашние задания и ждала телефонного звонка Марио, и больше делать мне было нечего. Если учесть, что с уроками я справлялась в один миг, а Марио звонил чаще всего неожиданно, не оставалось ничего другого, как вылезать на крышу из окна моей комнаты, выходившей на задний двор, и наблюдать за Этторе, нашим новым соседом.

Этторе был ровесником Либеро и Фурио, но выглядел намного старше. И нельзя сказать, что так же красив, как они, – короткая стрижка, каштановые волосы, выше ростом и более плотного сложения. Тёмные волосы курчавились у него и на руках, не только на груди и между ног.
Когда почтальон оставлял нашу почту у него в доме, Этторе приносил её нам. Беря конверты, я не упускала случая повнимательнее рассмотреть его во всех деталях, потому что из окна не всё хорошо видно.
Был май, но жара стояла, как в июле. Черепица на крыше так раскалилась, что пришлось сидеть на пятках, чтобы не обжечься.
Окно у Этторе было распахнуто, и я слышала его приглушённый голос.
– А теперь покажи мне, что ты умеешь, – сказал он, когда девушка осталась перед ним совсем нагишом.
Девушка Этторе тоже выглядела старше своих лет. И даже намного старше него. Туфли у неё были на очень высоких каблуках, носки в огромных круглых дырах, мини‑юбка – красная, лакированная, как мои туфли, которые бабушка привезла из Парижа, а кружевная бирюзовая майка облегала чудесную круглую грудь.
Она очень красиво разделась, потратив на это вдвое больше времени, чем понадобилось бы мне, чтобы снять пальто, свитер, блузку, майку, брюки, носки и туфли со шнурками, завязанными двойным узлом. И под всем этим у неё не оказалось трусиков. Только какая‑то золотая ниточка вокруг талии, которая спускалась по ягодицам и почти сразу исчезала между ними. Я заметила её лишь потому, что она вдруг блеснула на солнце, подобно моей волшебной палочке со звездой на конце.
Пока девушка раздевалась, Этторе, сидя на краю кровати, сунул руку в джинсы и, не расстёгивая их, что‑то делал у себя между ног. Очень контрастировали его грубость и её нежность.
Этторе – Минотавр, а девушка – Чёрная Сирена.
Когда Этторе обнажился, его белая волосатая кожа оказалась матовой. А её кожа походила на тёмный переливающийся бархат.
Когда Чёрная Сирена села верхом ему на колени, Этторе опрокинулся на спину, свесив ноги с кровати.
Она достала откуда‑то маленький серебристый квадратик и похлопала им по носу Этторе. Потом порвала его зубами, извлекла из него что‑то прозрачное и положила мужчине между ног. Встала над ним и лукаво предложила:
– А теперь учись.
Я ни на секунду не усомнилась, что Этторе и Чёрная Сирена делали то же самое, что Грейс и Стенли в ванне в доме на берегу моря.
В то лето на море меня так и тянуло полежать в ванне Грейс и Стенли. Каждый вечер. Долго. Никому не приходилось уговаривать меня помыться.
Прежде я всегда тратила на личную гигиену минимум времени и сил и занималась этим по возможности редко.
Иногда, бывало, даже обманывала саму себя под каким‑нибудь предлогом, лишь бы избежать водной процедуры.
Моё изменившееся отношение к личной гигиене очень порадовало маму и бабушку, которые со своей, на мой взгляд, слишком избалованной надеждами логикой объяснили эти добровольные каждодневные и длительные погружения в ванну моим серьёзным пересмотром представления о чистоплотности.
Это настолько устраивало их, что они не стали придираться, как поступила бы Мария.
От неё, конечно, не ускользнуло бы, что пена во флаконе не убавлялась. После чего она в ту же минуту поняла бы, что в мои намерения при погружении в ванну никак не входит омовение.
Но Мария никогда не ездила с нами на море.

Первое время я и не представляла, к чему это приведёт, как не ожидала, что это станет для меня наркотиком. Поначалу, зная, благодаря Этторе и Чёрной Сирене, что делали Грейс и Стенли в этой ванне, прежде чем погибли от удара током, я хотела понять, что получится.
Я не знала что именно, но мне было любопытно.
Поэтому я наполняла ванну и медленно, очень осторожно опускалась в неё.
Я лежала неподвижно, опираясь на спину и затылок, выпрямив и раздвинув ноги, пальцами ног упираясь в края ванны, чтобы не соскользнуть с головой под воду, и сосредоточенно ожидала.
Несколько десятков минут.
Ничего не изменилось.
Ещё несколько десятков минут.
Ничего не изменилось.
Тогда я попробовала сосредоточиться ещё больше, но результат оставался всё тем же: ничего не менялось.
Обессилев от этих напрасных усилий, я перестала думать о Грейс и Стенли, Этторе и Чёрной Сирене и просто расслабилась, лежала, ни о чём не думая.
И в таком, можно сказать, совершенно отключённом состоянии пошевелила пальцами ног.
Постепенно это почти неуловимое вначале движение сделалось ощутимым, передалось всему моему гибкому телу, и вскоре вся масса воды в ванне колыхалась взад и вперёд сильнее и сильнее, а натолкнувшись на моё тело, даже поднималась волной.
Совершенно непроизвольно лёгкие движения пальцев передались ступне. Потом пяткам. И наконец, всё так же непроизвольно, коленям. Вода стала колыхаться ещё сильнее и быстрее. Всё сильнее и быстрее.
От ощущения, что моим телом движет вся эта масса воды, я впадала в какое‑то странное полузабытьё, из которого никак не могла выйти.
Словно загипнотизированная, смотрела я, как всё выше поднимается вода к краю ванны, и ничего не могла поделать. Пока наконец не оказалось поздно. Слишком поздно.
Опьянённая удовольствием, я очнулась и пришла в себя, только когда услышала, как громко плещется переливающаяся на пол вода.
С тех пор я уже не могла больше обходиться без этого. Мне доставляло огромное удовольствие, когда можно было вот так проливать воду из ванны.
Когда, окончив четыре класса начальной школы, я вернулась после каникул домой, незадолго до того как мне исполнилось одиннадцать лет, моё представление об эросе было настолько неестественным, что побледнел бы даже самый изысканный теоретик эротизма, который производил когда‑либо сексуальную революцию.
Секс, Волнение и Любовь, которые я потом ещё долгие годы грубо путала и соединяла одно с другим, в то время оказались для меня тремя совершенно отдельными проблемами, которые с безотчётным цинизмом воспринимались порознь.
Секс я переживала без Смятения на крыше, с Этторе и Чёрной Сиреной, Волнение без Секса – в одиночестве, в ванне Грейс и Стенли, Любовь без Секса и Волнения – по телефону с Марио.
Все три, следовательно, в какой‑то совершенно фантастической форме.
Что Секс можно также назвать занятием любовью, не сбивало меня с толку.
Любовь – это совсем другое дело, она тут совсем ни при чём.
Иначе я даже отдалённо не могла бы заговорить об этом с Марио.

– Элеонора говорит, что вот так рождаются дети… Но по‑моему, это неверно… Иначе у Чёрной Сирены был бы большой живот…
Марио даже рта не открыл, когда я сказала это. Я не услышала его дыхания, хотя обычно он дышал шумно.
Когда наконец он решился ответить, то заговорил как‑то бессвязно, невнятно:
– Ле… Леда… но… тебе не кажется, что… говорить… о таких вещах… в твоём возрасте…
– Почему?
– …
– Марио?
– Ну…
– А почему?
– Ладно, оставим…
И хотя ответ меня нисколько не устроил, я не настаивала.
Никогда ещё он не разговаривал со мной так. Может, что‑то его заботило, а может, просто торопился куда‑то. Но всё же, заговорив, он должен был сказать что хотел.
Однако этого не произошло.
Он произнёс именно то, что я ожидала услышать от него уже всю жизнь:
– Сколько времени прошло…
Сколько времени прошло, я и сама убедилась в первую же неделю в средней школе. В новой. Здесь мальчики и девочки учились вместе. Парты на троих. И ни одной сестры‑монахини. Только распятие, висевшее за кафедрой, на которое никто не обращал ни малейшего внимания. Нередко даже священник на уроке богословия, час в неделю. В средней школе можно учиться без Бога. Тем лучше для меня. Правда, я тайком давно уже так делала.

В первом ряду Ноэми, Людовика и я. Без передников.
И хотя в средней школе можно самим выбирать, куда сесть, мы все трое расположились за одной партой. По чисто эстетическим соображениям, пусть будет ясно.
Если бы нам предстояло решать эту задачу, исходя из наших взаимоотношений, такая геометрия конечно же не сложилась бы. Никто из нас не изменил своего мнения друг о друге за время каникул. Не поменялись и наши чувства. Мы с Ноэми любили друг друга и с удвоенной силой ненавидели Людовику.
Изменились за это время не чувства наши, а внешность. Особенно у нас с Ноэми.
Хотя наша внешность даже отдалённо не походила на умопомрачительную красоту Людовики, у нас с Ноэми тоже оказались кое‑какие достижения в этом смысле.
Вот почему мы в конце концов объединились. Не из‑за наших отношений, а из‑за нашей внешности. Неотвратимо.
Обезоруживающая очевидность говорила о том, что мы – кто в большей мере, кто в меньшей – оказались тремя самыми красивыми одиннадцатилетними девочками в классе.
Мальчики только и делали, что шушукались у нас за спиной, и умолкали, густо краснея, стоило повернуть к ним голову, или, к своему сожалению, даже не успевали при этом умолкнуть. Они так терялись и так неловко двигались, что почти не замечалось, как они робеют при виде нашей красоты. Им так катастрофически не хватало рефлексов.
Если это были те пресловутые ровесники, относительно существования которых сёстры‑монахини все четыре года держали нас в полном неведении и от которых старательно оберегали в последние месяцы, то можно было бы подумать, будто они смеются над нами.
Что касается меня, то я могла не волноваться. Мне даже в голову не приходило коснуться кого‑нибудь из них пальцем. Единственное исключение, какое я допускала по отношению к ним, это чтобы они служили нам и поклонялись.
В этом, должна признать, они действительно оказались великолепны. У нас никогда не было столь же преданных почитателей, способных не только любить, что нас совершенно не интересовало, но и обожать самым возвышенным образом, какой только возможен: без стеснения.
– Леда…
– Да, Марио?
– Должен сказать тебе одну вещь…

Последний раз, когда Марио звонил мне, он сказал: «Сколько времени прошло…» Иными словами: «Как ты выросла…» Иными словами: «Ты уже совсем не маленькая…»
Если учесть, почему именно он сказал мне, что я слишком маленькая, когда мы разговаривали с ним первый раз, скрытый смысл приведённого выше силлогизма очевиден.
От мыслей, тут же родившихся, у меня закружилась голова.
Наконец‑то я тоже стану его невестой.
Он был моим женихом уже пять лет и одиннадцать дней.
А что всё это время я оставалась слишком маленькой для него, никак не меняло моей уверенности, что уж он‑то вовсе не слишком взрослый для меня.
Марио всегда представлялся мне идеалом.
И я любила его.
Безумно.
С того момента, как услышала его голос.
За все эти годы не было ни одного мгновения, когда бы моя любовь ослабела или приутихла.
Я оставалась верной ему всегда. Даже когда мои подруги каждую неделю менялись ролями, по очереди становясь невестами Такахиро, брата‑близнеца принцессы Хико, который вначале по религиозно‑политическим причинам выдавал себя за её сестру, я всегда уступала им свою роль.
И когда его заменили на Азазелло. Или на Воланда, хотя я и не могла не признать его исключительного обаяния.
Короче, ради Марио я перестала любить даже офицера эскадры Северо‑Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертона.
Неважно, сколько должно ещё пройти времени. Я готова была ждать.
В конце концов, это же не его вина.
Это я должна расти, чтобы стать его невестой, не он же.
Так или иначе, теперь, когда прошло много времени, проблемы не стало.
Вот это важное он и должен был сказать мне.
Поэтому я с нетерпением ответила:
– Я слушаю, Марио…
И уж, конечно, не ожидала того, что он произнёс.
– Мы говорим с тобой, Леда, последний раз.
В то время хуже того, что Марио не любит меня, могло быть только одно: что теперь не смогу больше любить его я.
Что Марио прекратил занятия у Руббертелли – это предпосылка, а второе – уже следствие.
Я плакала очень долго, так долго, что слёз наконец не осталось и я могла лишь коротко всхлипывать.
В последнее время я чувствовала себя настолько же повзрослевшей, насколько теперь опять вдруг ощутила совсем маленькой. Слишком маленькой. Для чего бы то ни было.
Казалось, меня внезапно катапультировали на много лет назад. Мне шесть лет. Учусь в колледже. Заперлась в туалете. Сижу на детском унитазе.
Видимо, вспомнив это, я и решила заменить самоубийство обмороком – достаточно просто задержать дыхание.
Конечно, это не принесёт полного облегчения, но состояние крайнего изнеможения, когда очнусь, позволит по крайней мере несколько часов ничего не чувствовать и не переживать, а облегчить его не смогут даже травяные настои, которые помогают маме.

Я заперлась в ванной на ключ, взялась за край раковины, в которую заранее набросала полотенца, чтобы не разбить голову, когда упаду, уставилась на себя в зеркало и задержала дыхание. Я ещё никогда не делала этого таким образом – не наблюдала, как изменится от подобного действия моё лицо.
По мере того как бежали секунды, я ожидала, что сейчас произойдёт примерно то же, что в комиксах: моё небольшое овальное лицо округлится; бледные щёки сделаются прозрачно‑синими; слегка миндалевидные глаза вспухнут и выпучатся; на лбу вздуется раздвоенная, словно рогатка, вена.
Но ничего подобного не произошло.
Не знаю, как долго я изучала в зеркале это полное отсутствие каких‑либо трансформаций, несомненно, однако, что в конце концов мне просто надоело так стоять.
Когда Мария крикнула, что ей нужно убирать, я сидела на краю ванной возле умывальника и всё ещё смотрела на себя, не веря своим глазам.
Должно быть, прошло несколько минут, а я всё ещё сдерживала дыхание, так и не теряя сознания, как ни в чём не бывало.
Так же спокойно, как Марио, когда говорил мне, что не будет больше звонить Руббертелли. А значит, и мне.

Если бы я по‑прежнему молчала, Мария вышибла бы дверь. Пришлось прервать свой эксперимент.
– Сейчас выйду, Мария! – сказала я, выпустив из лёгких весь воздух, какой напрасно удерживала там до сих пор.
Интересно, сколько ещё я могла бы продержаться без дыхания.
Было бы чудесно попробовать это под водой.

Мария вошла в ванную, исполненная гнева от того, что я заперлась на ключ, как, между прочим, делали все в доме.
– И скажи на милость, зачем набросала все эти полотенца в раковину? – спросила она, ещё больше рассердившись.
– Спроси об этом Марио.
Как всегда, когда разговор рисковал зайти о каком‑нибудь мужчине, кроме папы, Либеро и Фурио, Мария закрывала за собой дверь и принималась за уборку.

Первый в моей жизни несостоявшийся обморок о многом говорил.
Моему телу это весьма надоело. Настолько, что оно готово было бросить вызов природе, лишь бы не уступить.
Оно не желало больше платить по счетам за всех. Настало время, чтобы душа начала принимать на себя ответственность и что‑то делать.
В следующий раз, когда понадобится реагировать на страдание, нужно будет обратиться за помощью к ней.
Ноэми записалась на курсы испанского языка, три раза в неделю, а Людовика перешла в другую, балетную школу, где занималась пять дней из семи. Ватт всё время лежал без сил и с трудом вставал теперь, даже чтобы поесть. У меня была бы уйма времени, чтобы страдать, если бы я не записалась в бассейн.

Франческо, инструктор, велев мне проплыть четыре «бассейна» разными стилями, сказал, что я плаваю как рыба. Я сделала вид, будто смутилась.
Мне не верилось, что можно плавать и зимой. Конечно, в море совсем другое дело. В море вообще можно не шевелиться, оно само влечёт тебя куда хочет. В бассейне, если перестанешь двигаться, пойдёшь ко дну. Зато, нужно признать, в море невозможно так оттолкнуться от бортика, что летишь потом, словно ракета, выпущенная с подводной лодки.

Я начала на четвёртом уровне и занималась не два, а три раза в неделю. Через полтора месяца Франческо сказал, что, если так пойдёт и дальше, он запишет меня на рождественские соревнования. Но, по его мнению, ещё важнее для меня другое.
Если захочу, он может тренировать меня до тех пор, пока я не научусь задерживать дыхание под водой на семь минут и пятьдесят секунд. Это рекорд из Книги Гиннесса, который установил в категории юниоров один австралийский мальчик.
Франческо наблюдал, как я оставалась на дне во время перерывов, и поразился, видя, как долго я не всплываю, чтобы набрать воздуха. Послушать его, так я просто феномен.
Разумеется, я согласилась, мне хотелось этого больше всего на свете. Хотя на самом деле ещё «больше всего на свете» мне нужен был Марио.

Год этот обещал быть очень славным.
Уже к рождеству Ноэми смогла пройти отборочный тур на олимпиаду по испанской грамматике, я победила в соревновании по плаванию и достигла семи минут задержки дыхания, Людовика так прекрасно выступила в «Лебедином озере», что получила предложение лично от звезды балета Вивьен Ла Коикс участвовать в конкурсе на получение стипендии для обучения в «Кокетке».
Рождественские успехи были интересны не просто сами по себе, они открывали возможности для других, более серьёзных достижений.
Ставки возросли невероятно.
В конце учебного года Ноэми будет выступать на олимпиаде, чтобы выиграть поездку в Барселону. Людовика пройдёт конкурс на получение стипендии в «Кокетке», а я попробую побить рекорд Книги Гиннесса в категории юниоров.
Если к нынешним нашим успехам мы пришли вполне естественно, то дальше для достижения новых нам следовало ещё и усердно трудиться.
Мы все отнеслись к этому очень серьёзно, но ни Ноэми, ни я так и не смогли делать это с такой беспредельной самоотдачей, как Людовика.

Спустя всего несколько недель она уже почти совсем утратила человеческий облик. Её преображение в Балерину завершалось.
Людовика всегда отличалась от нас своим сложением. Ещё в первых классах она делала всё для того, чтобы мы как можно лучше понимали, что сделаны совсем из другого теста. Она – Балерина. А балерины не должны ходить, они должны летать. Для этого, разумеется, нужно быть как можно легче.
Теперь, когда Вивьен Ла Коикс предоставила ей возможность побороться за эту единственную стипендию, она не могла щадить себя. Она должна была сделать всё, чтобы победить. «Кокетка» – самая знаменитая в мире школа классического танца, все величайшие звёзды в истории балета вышли оттуда.
Каждый день, придя в класс, Людовика сообщала нам с Ноэми:
– Тридцать один килограмм и девятьсот тридцать граммов! На семьдесят пять граммов меньше, чем вчера!
Точность имела для неё огромное значение. Как и все остальные вещи, которые должны быть, вполне понятно, безупречны.
Чем больше проходило времени, тем меньше она весила, к тому же всё дольше занималась и становилась всё увереннее, что непременно победит в июньском конкурсе. Мы с Ноэми смотрели на это чудо, понимая: то, что происходит на наших глазах, – результат её стремления превзойти всех.
Преподаватели начали рассуждать по поводу её худобы, бить тревогу, взывать к сознанию социальных работников, но в конце концов они тоже, как и все одноклассники, которые видели Людовику, были необыкновенно очарованы ею. И этот простой факт перечёркивал все их разговоры.
Если говорить о характере, Людовика была нестерпима. Но во всём остальном она отличалась необыкновенной красотой.

В последние месяцы занятий она стала приходить в школу на полупальцах, чтобы не утратить сосредоточенность. От неё невозможно было глаз оторвать.
Я уже давно боялась, что это может произойти с минуты на минуту.
Так оно и случилось. Неожиданно.
Его нашёл утром синьор Паоло.
Ватт родился месяцем раньше меня, значит, ему было почти восемьдесят лет. Он был старым, даже слишком старым для своей породы.
Его подарили Либеро и Фурио, когда родилась я, в компенсацию.
Отец сказал, что его нужно сжечь, так всегда поступают с собаками.
И раз уж об этом зашёл разговор, счёл нужным сообщить мне, что они с мамой тоже хотят, чтобы после смерти их кремировали. И даже добавил, что я не должна забыть об этом, когда наступит время. Как будто возможно забыть такие слова. Они хотят, чтобы их кремировали, а прах развеяли по ветру.
Мне вспомнилась одна песня, которая часто звучала по радио в кухне у Марии: «Я умер… как и сотни других… я умер… я был ребёнком… прошёл чрез печь… и теперь… летаю по ветру…» Песня очень нравилась мне, я всегда прибавляла громкость. И никогда не обращала внимания на слова или, вернее, не придавала им никакого значения.
Слова в песнях подбираются ведь ради рифмы, звучания, чтобы ложились на музыку, а не потому, что они правдивы. И этот ребёнок ведь не был настоящим ребёнком, а только ребёнком из песни и потому не мог умереть по‑настоящему, даже если его сожгли.
Я представляла себе, как он летает по воздуху, смотрит на всё с небес и смеётся. Ребёнок этот развлекался как сумасшедший.
После смерти Ватта и слов отца я больше не могла слушать эту песню. Если она звучала по радио, я переключала станцию. Я понимала, что песня глупая, но теперь, когда слышала её, меня охватывала ужасная тревога.
Долгое время мне казалось, я сошла с ума. Потом одна моя одноклассница призналась мне, что у неё точно такая же проблема с песнями, звучащими по воскресеньям в автобусе, в котором она едет кататься на лыжах. Особенно одна, где были такие слова: «Нет в мире большего горя, чем видеть, как умирает альпийский стрелок…»
Её отец воевал в отряде альпийских стрелков, в мансарде у них до сих пор висит его шляпа. В автобусе распевали эту песню во всё горло. Только ей одной хотелось плакать. А когда запевали «Белла, чао!», то просто сил не хватало. «Если умру… как партизан… о, белла чао, белла чао, белла чао чао чао… И если умру… как партизан… похорони… меня… И похорони… высоко в горах… о, белла чао, белла чао, белла чао чао чао… Похорони меня… высоко в горах… в тени красивого цветка…» Потому что в партизаны уходили и альпийские стрелки.

– Если кремирую вас, можно будет поставить урну с прахом на камин?
– Нет, не нужно. Развей по ветру.
Только для Ватта отец в конце концов сделал исключение.
Мы похоронили пса под магнолией, где его нашёл синьор Паоло. Возможно, он упал там после своей последней пробежки.
В общем, это правильно, что я приняла хоть какое‑то участие в решении этой проблемы. Ватт принадлежал Либеро и Фурио, это верно. Но когда они уехали, его унаследовала я. Он был моим, только моим четыре года из двенадцати. Треть моей жизни – это немало.
Я решила написать ему эпитафию и положить её вместе с ним в землю.
«Здесь покоится Ватт Ротко, первый призёр Книги рекордов Гиннесса 1981 года по бегу на дистанции „до магнолии“ в категории юниоров».

В тот день, когда умер Ватт, по какой‑то странной аналогии с ним я перестала думать, будто мои родители бессмертны.
Великий День удивительным образом настал для всех нас троих одновременно.
20 июня Ноэми писала работу по испанской грамматике, Людовика танцевала в пачке на сцене в Париже, а я задерживала дыхание, стоя в стеклянном кубе с водой.
21 июня всё уже закончилось. Едва ли не катастрофой.

Ноэми позвонила мне и сообщила, что не добрала одного балла, чтобы отправиться в Барселону. Она даже не плакала. Казалось, окаменела от отчаяния, как в тот день, когда её мама в первый раз сообщила ей, что отец не вернётся к Рождеству.
От Людовики не было никаких известий. Возможно, мама не позволила ей звонить из Парижа.
Я ответила Ноэми, что и у меня ничего не получилось. Победил австралиец с семью минутами и пятьюдесятью восемью секундами против моих пяти минут и сорока секунд.
– Но ты же сидела под водой целых восемь минут и десять секунд? – Ноэми была потрясена.
– Это верно, но у меня зачесался нос.
– Как жаль, Леда.
– Бывает.
О том, что произошло на самом деле и что не должно было случиться, я так и не сказала ей никогда.
Я выбралась из стеклянного куба через пять минут и сорок секунд вовсе не потому, что у меня зачесался нос.
Мама, сидевшая вместе с отцом, Марией и бабушкой в первом ряду, стала меняться в лице уже на четвёртой минуте моего погружения в воду. Из‑за стекла я видела, как она побледнела и зажала ладонями рот.
На пятой минуте она вскочила и через пять секунд уже стучала кулаками по стеклу. Десять секунд никто не догадывался остановить её, а она кричала и пыталась перевернуть стеклянный куб с водой, в котором я сдерживала дыхание. В течение следующих двадцати секунд никто не мог усмирить её ярость. В таком состоянии мама могла сдвинуть с места и целое здание.
Находясь в воде, я не слышала её криков и не очень понимала, что происходит на самом деле. Или, может быть, ещё на что‑то надеялась.
Когда же я оказалась на полу, усеянном осколками, судья приказал удалить публику из зала. Папа и бабушка силой вывели маму, а Мария направилась ко мне, едва не поскользнувшись пару раз на мокром линолеуме. Снаружи донёсся голос отца, который просил фотографов удалиться.
– Всё в порядке, Леда, – сказала Мария, снимая с моего лица кусочек стекла.
Медсёстры обрабатывали мои ранки, а в соседнем зале вешали на шею австралийцу медаль.
Мне сказали, что ничего страшного не случилось, несколько мелких порезов. Могу возвратиться домой.

Франческо позвонил мне в тот же день, но Мария сказала ему, что я сплю.
Я же на самом деле только размышляла, стоя с закрытыми глазами у окна, выходившего в сад, к магнолии, возле которой похоронен Ватт.
Почему Либеро и Фурио, когда были в моём возрасте, могли играть с молодым и резвым щенком с густой, блестящей шерсткой, а я вот уже пару лет бегала наперегонки с тяжёлой, как лошадь, собакой с тусклой шерстью и линялой, седой мордой?
Почему Ватт умер, когда Либеро и Фурио было уже не до него и когда я, напротив, если бы только захотела, могла бы не думать ни о чём другом?
Родиться в семье последней – хуже не придумаешь. Тебе достаётся от старших только худшее.

Если бы только Графиня подождала месяц, прежде чем напомнить маме об одном из её страшных видений – длиннейших волосах, закрывавших женское лицо, и о воде, о какой‑то большой воде, – мама сошла бы с ума месяцем позже, возможно, как раз тогда, когда я уже плавала бы в море со своей медалью на шее.

«Леда Ротко, первый призёр Книги рекордов Гиннесса в соревнованиях 1981 года по задержке дыхания в категории юниоров».
Большая разница.
Попытка спасти меня от смерти, которая завершилась тем, что на моём теле осталось около пятидесяти шрамов, в том числе и на лице, вернула маму на землю.
Отец, выведя её из зала, повёз к нашему семейному врачу, чтобы тот назначил ей для успокоения другие, более сильнодействующие настои.
На этот раз доктор не согласился с ним: натуральные травы тут не помогут, особенно без соответствующей психологической поддержки, но в конце концов всё же уступил и прописал их.
Теперь мама выглядела поспокойнее. И даже сразу согласилась отправиться со всеми нами на море, что должно было бы благотворно подействовать на неё. По мнению врача, следовало попробовать.
Я предпочла бы повременить с отъездом, чтобы узнать, как дела у Людовики, и просто побыть некоторое время с Ноэми, поплакаться друг другу, зализать, так сказать, наши раны, но, судя по всему, нельзя было терять времени. Уже на следующее утро мы уехали.

Мария осталась, как всегда, в городе. И в суматохе даже забыла прикрыть дверь, когда договаривалась с режиссёром по телефону. В этот раз рекламу будут снимать в моей ванной комнате.
«Vanity Parfum. Обличён грех, но не назван грешник».
– Не переживай, Леда. Мне кажется, тебе уже лучше.
– Да, но я не попала в Книгу рекордов Гиннесса.
– Может, и к лучшему. И потом, запомни: нет худа без добра.
– Это ты мне говорила сто раз. Но пока что…
– Садись в машину, иди, поздно уже.

Через два часа мы входили в наш дом у моря. Ужасно пекло солнце, но мы до самого вечера распаковывали багаж. К морю пойдём завтра. Спокойно. Как будто сначала нужно хорошо прицелиться.
Первыми спустились к морю мы с мамой. Отец ждал какого‑то звонка, а бабушка никогда не просыпалась раньше одиннадцати.
Мама воткнула в песок зонт как ни в чём не бывало. В то утро она и правда всё делала так, будто ничего не случилось. Пришла в кухню в своём пляжном халате с жёлтыми цветами, приготовила завтрак, уложила в сумку нужные вещи и, подхватив меня, отправилась к морю.
И всё же что‑то было не так. Вернее, как раз то, что всё выглядело как надо, и казалось мне ненормальным. Короче, хоть мама и клялась, мол, она тоже понимает, что к Графине не следует относиться слишком серьёзно, что‑то в ней осталось.
В итоге мы вели себя как вентилятор, который после выключения из сети некоторое время ещё продолжает вращаться. Вот поэтому, наверное, прояви мама хоть малейший признак неуравновешенности, я чувствовала бы себя спокойнее. Но получилось наоборот. А может, я преувеличивала.
Я сбросила пляжный халат и сказала, что пойду в воду. И добавила при этом, просто для очистки совести, что не буду заплывать за буи. Мама спокойно улыбнулась в ответ. И я не спеша отправилась к воде.
У кромки лёгкого прибоя я остановилась, разглядывая его и с удовольствием ощущая, как вода лижет пятки, а ступни медленно погружаются в песок.
Мою тень на гладкой воде неожиданно полностью накрыла чёрная мамина тень. Я обернулась. Мама улыбалась и держала в руках бечёвку, которой синьор Паоло подвязывал молодые ветки берёзы, чтобы они росли прямыми.
Как ни в чём не бывало мама опустилась передо мной на колени и обвязала бечёвкой мою талию.
Я не успела и рта открыть. То есть буквально – не успела и слова произнести.
– Ну хорошо, радость моя, иди в воду, не бойся. Ничего не случится, я буду держать тебя, не бойся…
Я хотела было сказать ей, что не боюсь, что победила в соревнованиях по плаванию и едва не побила рекорд Книги Гиннесса, что мне нечего бояться, но тут увидела, что мама свободной рукой накручивает волосы на палец, и поняла, что это не тот случай. Может, отец или бабушка пошутили таким образом. А она отнеслась к этой идее вполне серьёзно.
Я поплыла и спустя некоторое время стала делать в воде разные повороты.
Пока голова моя оставалась на поверхности, всё шло хорошо. Но когда я нырнула, то сразу почувствовала сильный рывок шнура. Волей‑неволей пришлось вынырнуть. Мама сидела у кромки воды, склонив голову набок, что‑то напевала и наматывала на палец прядь волос.
– Мама, всё в порядке? – крикнула я.
– Да, радость моя.
– Отпусти немного бечёвку, пожалуйста, а то мне трудно нырять.
– Хорошо, радость моя.
Я облегчённо вздохнула и снова нырнула. На этот раз рывок оказался таким сильным, что у меня перехватило дыхание.
Придя в себя от боли, я вышла из воды.

Отец и бабушка сидели под зонтом.
Судя по их лицам, когда они поняли связь между ссадиной на моей талии и бечёвкой, которую мама держала в руках, это придумали не они.

В тот вечер я даже близко не рискнула подойти к ванне Грейс и Стенли, так и казалось, что меня выдернут из неё. Пришлось мыться под душем, и мама смывала с меня пену струёй. Я жутко стеснялась, но не возражала. Надеялась, что это, может быть, успокоит её.
Однако, ополаскиваясь, я заметила, что она смотрит на меня каким‑то странным, отсутствующим взглядом. С таким же выражением на лице она вывела меня из‑под душа, обернув с головы до ног полотенцем, и ушла.
Низко наклонившись, я сушила феном волосы, опустив их едва ли не до пола, как вдруг увидела её босые ноги.
– У меня чудесная идея, радость моя.
Я подняла голову и испугалась.
Мама держала в руках длинные, тонкие ножницы.
Она приблизилась ко мне с улыбкой и, прежде чем я успела отстраниться, взяла и отхватила прядь моих волос.
Утром, пока мама спала под воздействием зверобоя и грифолы курчавой, мы с бабушкой покинули дом у моря.
Папа сказал, что я должна радоваться, потому что бабушка этим летом повезёт меня в замечательное путешествие. А маме нужен отдых и больше ничего. Когда вернусь, всё будет в порядке.

Зеркальце обратного вида отражало мой сумасшедший облик. Справа волосы доходили до пояса, а слева – только до уха.
Бабушка надела на меня свою чёрную шляпу с красными и фиолетовыми цветами и заверила, что завтра мадам Лулу приведёт мою голову в полнейший порядок. Это парикмахер всех самых великих оперных див, так что можно не беспокоиться.
А пока, сказала она, я могу высказать своё пожелание.
Я воспользовалась этим, и мы поехали к Ноэми.

Увидев меня в этой шляпе, Ноэми только чуть вздрогнула, но воздержалась от какого‑либо комментария и, самое главное, от вопросов. Она уже по опыту знала, что объяснения моих поступков могут взволновать больше, чем сами поступки. Её самозащита в том и заключалась, чтобы никогда не уступать любопытству, не говоря уже о страхе, какой нередко вызывала моя персона.
Её мама поначалу возражала. Бабушка не славилась ответственностью и серьёзностью, да и я тоже в таком виде вряд ли производила убедительное впечатление. Но бабушкино описание нашего путешествия как оздоровительного, нравственного и строго католического заставило её сдаться.

Ноэми обрадовалась так бурно и горячо, так преисполнилась радости, что на какой‑то момент я даже подумала, может, ей не столько важна победа на Олимпиаде по испанской грамматике, сколько нужен билет в Барселону.
Когда сели в машину и она обрела дар речи, то и в самом деле использовала его исключительно для того, чтобы без конца повторять всё тот же вопрос:
– Это правда, мы действительно поедем в Барселону?
Лепнина красивыми волнами спускалась от раззолоченного купола, лентами и гирляндами стекая по стенам старинной круглой гостиной.
Казалось, находишься внутри самого драгоценного яйца Фаберже.

Высокий шиньон удлинял лицо Людовики, которая двигалась на пуантах, то опускаясь, то поднимаясь на них, под пристальным взглядом Вивьен Ла Коикс.
В отличие от меня и Ноэми Людовика добилась своего. Она прошла не только первый отборочный тур на получение стипендии, но и второй, третий, четвёртый, пятый, шестой и теперь оказалась там, где мечтали находиться все одиннадцатилетние балерины на свете: в «Кокетке», чтобы заниматься с самой блистательной звездой Галактики и выступить в седьмом, и последнем, туре. В окончательном.
Поскольку отбор на каждом следующем экзамене проходил для неё проще и главный экзамен, можно считать, был сдан ещё в тот Великий День, то впереди её ожидало не столько решение, сколько чествование.
В классическом танце не может быть внезапного восхождения к славе. Всё достигается длительным, упорным трудом, повседневными занятиями и полнейшей самоотдачей. Тут нет места случаю. Нет места и для надежды.
Все уже знали, что стипендию получит Людовика. Иначе в тот Великий День Вивьен Ла Коикс не выбрала бы её на отборочном туре. Вивьен выбирала только совершенство. Выбирала звезду. Людовика соединяла в себе и то, и другое. Последующие туры требовались только для подтверждения этой истины.
Среди всех возможных результатов, какие мы предполагали накануне Великого Дня, поражение представлялось, конечно, не самым нереальным, но зато, вне всякого сомнения, самым горестным.
Выбыть из соревнования уже само по себе ужасно, выбыть всем троим – просто беда. Так что именно Людовика спасала положение.
Мне следовало убежать со всех ног, я это отлично понимала, но было уже слишком поздно. С Людовикой всегда так получалось. Увидев её, я не могла глаз оторвать. Точно так же, как, начав однажды играть с водой в ванне Грейс и Стенли, я не могла прекратить это занятие.

Мадам Ла Коикс походила на длинную узловатую ветку с тонкой, серой берёзовой корой.
Голова неизменно откинута назад на сорок пять градусов, отчего казалось, будто она подвешена за нос к потолку на какой‑то прозрачной нити.
Высокомерная поза, которая до невозможности удлиняла и без того чересчур длинную шею, вынуждала её смотреть на мир, лежащий внизу, сквозь узкие щёлочки век. Миру, лежащему внизу, напротив, приходилось рассматривать внутренности её ноздрей до самого того места, где они соединялись.
Её макушку украшал такой же тугой узел, как у Людовики, только чёрный, с металлическим блеском, в полной гармонии с цветом треугольной шали, лежавшей у неё на руках и облегавшей лопатки. И те, и другие, естественно, крайней худобы.
Она расхаживала по залу, уперев одну руку кренделем в бок, а другой опираясь на блестящую, сравнимую по длине и толщине с метлой деревянную палку, которой то и дело что‑то чертила в воздухе.
Людовика хотела стать точно такой. Как она.

С тех пор как мы с Ноэми вошли в зал, мадам Ла Коикс только и делала, что беспрестанно придирчиво и изнурительно поправляла какие‑то ошибки Людовики, то неверный шаг, то неудачную позу, чем довела её до изнеможения.
Тем не менее Людовика пребывала в невероятном возбуждении.
Чем с более неистовым ожесточением относилась мадам Ла Коикс к Людовике, тем с более неистовым ожесточением относилась Людовика к самой себе.
Она полностью пребывала во власти этого требования совершенства.
А я – в её власти.
Последние потерянные килограммы сделали её ещё неотразимее. Самоубийство необыкновенно шло ей. Казалось, это Жанна Д'Арк на костре.
Её лишённое плоти тело производило на меня какое‑то гипнотическое воздействие. Казалось, я могла бы смотреть на него до конца жизни.
Тончайшая кожа, касавшаяся непосредственно её внутренностей, завораживала своей чарующей матовостью.
За всё утро мадам Ла Коикс дала Людовике всего пять минут на отдых, от которого та категорически отказалась.
– Это она нарочно, нам назло, – шепнула мне Ноэми.
Я кивнула в знак согласия.
Однако на самом деле я так не думала.
Мы обогнули Северное полушарие планеты за восемьдесят дней, точно таким образом, как моя бабушка делала всё, – как эксцентричная примадонна.
Если в её намерения входило ошеломить меня, то вряд ли она добилась бы аналогичного результата, даже если бы вводила мне внутривенно огромные дозы ЛСД.
Мы посетили множество самых разных мест. Нередко одни оказывались полной противоположностью другим. И нет нужды говорить, что всюду без исключения я получала огромное удовольствие.
Жить по непривычным правилам не составляло для меня ни малейшего труда. После четырёх лет, проведённых в Колледже Верующих, это оказалось совсем нетрудно. Поэтому удовольствие от поездки не имело границ.
С тех пор как мы отправились в путешествие, я перестала понимать, о чём говорят по телевидению, потому что оно изъяснялось на незнакомых языках, но это не доставляло мне драматического огорчения, в отличие от Ноэми. Более того, я с таким интересом смотрела передачи, что иногда целые ночи проводила у экрана, глядя как загипнотизированная, даже когда на нём не было уже никакой картинки, а оставалась только упорядоченная «метель», беловатый отсвет которой трепетал на моих руках.
Но, наверное, это не самый удачный пример.
На самом деле телевидение оказалось не просто непонятным из‑за незнания языков, но и полнейшим для меня открытием, со всех точек зрения.
Передачи настолько захватывали меня, что если бы я ещё и понимала, что говорят с экрана, то это было бы, наверное, уже чересчур.

При том, что реальный мир в силу некоторых причин останавливался возле ограды нашего дома, а ирреальный приезжал сюда каждый день на фиолетовой «Чинкуеченто», я знала, что Медея устроила банкет, на котором предложила гостям угощение, приготовленное из собственных детей, но понятия не имела о существовании быстрозамороженных продуктов.
Поскольку о вымышленном мире я обладала намного более широкими и утончёнными представлениями, нежели о реальном, само собой разумеется, что знакомство с современной действительностью произвело на меня такое же впечатление, как Страна чудес на Алису.
Почти три месяца я жила в состоянии непрестанного изумления, с опасными всплесками сильнейших потрясений.
Всё представляло для меня новизну, не только телевидение.
Всё – в точном математическом значении понятия «совершенно всё ».
От самого большого до самого маленького. Самое маленькое в самом большом.
Нечто вроде матрёшки с новинками, вложенными друг в друга.
Если бы я в самом деле загадывала желание каждый раз, когда делала что‑то впервые в жизни, как советовала бабушка, то мне не хватило бы и века баобаба, чтобы дожить до их осуществления.
Настоящее оказывалось столь впечатляющим, что я ни на мгновение не могла отвлечься от него.
По этой причине – я даже ни разу не вспомнила о маме и о том, что с ней случилось.
По этой причине – или по другой, которую мне назвала Мария в аэропорту:
– С глаз долой – из сердца вон.

Если верно, что существует Дальний Восток, но нет Дальнего Запада, то мы жили, подобно Питеру Пэну, на Острове, Которого Нет.
В то время как внешний мир великолепно отвлекал меня от мира внутреннего, у Ноэми то же самое удивительным образом происходило наоборот: внутренний мир отвлекал её от внешнего.
Мы совершенно по‑разному воспринимали одну и ту же реальность: я – с центробежной направленностью, а Ноэми – с центростремительной, – но обе одинаково напряжённо и взволнованно.
Насколько я целиком и полностью погружалась во всё происходящее, настолько же она относилась к окружа ющей действительности с полнейшим пренебрежением.
Она так глубоко уходила в какие‑то свои мысли, что, когда я спрашивала её о чём‑то, что происходило совсем недавно, минувшим днём или даже в настоящий момент, она совершенно не помнила ничего из того, что мы делали или видели.
Теперь, когда наше путешествие подходило к концу, перечень того, чего она не помнила, заставлял задуматься.
В хронологическом порядке она совершенно забыла о том, что: съела четыре огромные турецкие меренги в форме устрицы, пока мадам Лулу принимала чрезвычайные меры по спасению моей причёски; порылась в гардеробе одной настоящей королевы; поспала в ледяной квартире в ледяной гостинице; проехала в одном городе под землёй, а в другом – на белом слоне, украшенном попоной с золотой бахромой; споткнулась о джутовый мешок с шафраном; погуляла в саду из вековых дубов высотой не более пяти сантиметров; научилась ходить в высоченных деревянных башмаках; выпила тайком все остатки шампанского из бокалов, оставленных людьми, покинувшими столы в казино.
Конечно, она забыла и о том, что сейчас мы застряли в прозрачном лифте на девяностом этаже стеклянного небоскрёба.
Это я поняла по тому, как спокойно она смотрела себе под ноги.
Не умереть тут от страха можно было, только если твоё внимание полностью переключено на что‑то совершенно другое.

Я знала, что она поехала с нами потому, что бабушка тысячу раз поклялась ей: в конце концов мы доберёмся и до Барселоны. Но я никак не ожидала, что она всю дорогу будет ожидать только этого события.
Не проходило дня, чтобы утром она не сообщила мне, сколько времени осталось до нашего прибытия в Барселону.
Она стала вести обратный отсчёт – от семидесяти семи – и не пропустила ни одного числа.
Как раз сегодня утром она заявила мне с особенным, фанатичным волнением:
– Остался один день!

Что же может быть в Барселоне интереснее, чем забираться босиком на тридцатиметровую статую золотого Будды, сидеть на деревянном мостике и любоваться, как опадают в воду цветы персика и как красиво они плавают, толкать вращающуюся дверь в холле гостиницы, пока не закружится голова и не упадёшь, ехать на велорикше или в белом лимузине длиной в двенадцать «Чинкуеченто» или покрыть всё своё тело рисовой пудрой?
Тем более что в Барселоне у бабушки не оказалось даже никаких друзей. А с ними как раз всегда бывало интереснее всего. Трудно сказать, кто из тех, кого мы навестили, понравился мне больше. Королева, конечно, произвела сильное впечатление, но ещё большее – офицер эскадры Северо‑Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон, который подарил мне точно такой же широкий пояс для кимоно, какой надевала бабушка, когда пела в Мадам Баттерфляй, и глаза которого походили на мои больше, чем мамины.
Короче, если спустя семьдесят семь дней, проведённых таким образом, Ноэми по‑прежнему не думала ни о чём другом, кроме Барселоны, это означало, что в Барселоне должно быть нечто совершенно заоблачное.
Поскольку Ноэми ничего не захотела сказать мне, ситуация становилась ещё загадочней, так что теперь, уже в конце путешествия, я тоже невольно заразилась её нетерпением.
И тоже не могла дождаться, когда же наконец мы приедем туда.
Если бы я только догадалась в тот момент, что кроется за всем этим, то не стала бы так отчаянно желать, чтобы лифт тронулся поскорее и мы не опоздали на самолёт.
Но что тут скрывалось, я не могла вообразить и отдалённо. И даже на следующее утро в Барселоне, когда Ноэми закрылась в ванной из‑за своей пресловутой боли в животе и настояла, чтобы мы с бабушкой отправились осматривать город без неё.
Не поняла даже тогда, когда, вернувшись в гостиницу, мы застали её белее полотна в холле, где она ожидала нас возле уже собранных чемоданов.
Короче, мне никогда никоим образом не догадаться было бы, что скрывается за всем этим.
И ей пришлось рассказать мне про всё. После того, как самолёт убрал шасси и Барселона осталась на асфальте взлётной дорожки. Но было уже слишком поздно.
Неправда, что Ноэми заболела. Она притворилась, будто у неё опять болит живот, чтобы остаться одной, надеть самое красивое платье, старательно причесаться, спуститься в холл, на прекрасном испанском языке попросить портье вызвать ей такси, отправиться в дом Йоланды Гомес, позвонить в колокольчик, попросить маленькую Манолу открыть ей дверь, на прекрасном испанском языке выяснить у неё, дома ли Аттилио Феруцци, войти, подождать его на диване, рассматривая с маленькой Манолитой каталонский вариант принцессы Хико, услышать, как открывается дверь, вскочить одновременно с Манолой с дивана, замереть в ожидании, увидеть, как он появляется в гостиной с большим плюшевым мишкой, украшенным бантом, под мышкой, роняет его при виде неё, подойти к нему, пока Манолита, подхватив мишку, кружит, приплясывая, вокруг них, посмотреть ему прямо в удивлённые глаза и спросить наконец, вернётся ли он когда‑нибудь домой – о каком доме ты говоришь, девочка? – забраться со скоростью света в такси, которое со скоростью света увезёт её туда, откуда она приехала, прежде, чем появится и увидит её Йоланда, войти в гостиницу, подняться в номер, собрать все наши вещи, вызвать носильщика и на прекрасном испанском языке попросить его отнести вещи в холл, дождаться нашего возвращения и умолять бабушку немедленно, первым же рейсом, вернуться домой.

– Но почему ты не сказала мне, что хочешь спросить его, вернётся ли он домой?
– Потому что я загадала: если удержусь и не скажу тебе ничего до самого конца, он ответит мне «да»…
Мы взглянули друг на друга, натянуто улыбаясь. Потом она снова тихо‑тихо заплакала, уткнувшись в иллюминатор.
Если Ноэми и умела делать что‑то действительно хорошо, не считая владения испанской грамматикой, так это притворяться, будто у неё болит живот.
Если бы только я заметила обман, возможно, она не совершила бы этого единственного героического поступка в своей жизни.
Но если бы её мать объяснила ей однажды раз и навсегда, что её отец никогда не вернётся, может быть, она не стала бы совершать ради него этот единственный героический поступок.
Все пассажиры первого класса вышли в Париже. Кроме нас троих – бабушки, Ноэми и меня. А все, кто в Париже поднялся в самолёт, заняли места во втором классе. Все, кроме Людовики и её мамы.
Идеальное совпадение синхронных событий. Нарочно не придумаешь.
Непредвиденное происшествие с Ноэми в Барселоне заставило нас ускорить отъезд и лететь не прямым рейсом в Италию, а с остановкой в Париже, где Людовика с мамой поднялись на борт и где из‑за этой остановки салон первого класса оказался совершенно пустым, отчего всё дальнейшее происходило так же стремительно, как в вестерне «Огненный полдень».

Ноэми ещё притворялась, будто спит, когда они вошли в салон самолёта, поэтому я пережила этот неожиданный удар в одиночку. И хотя двигалась Людовика очень медленно, её вид сразил меня с такой же силой, с какой движущаяся по встречной полосе большегрузная фура могла расплющить бампер бабушкиной «Чинкуеченто» на дороге к морю.
Поддерживаемая под руки двумя стюардами, Людовика следовала за своей мамой, еле касаясь недвижными ногами синего паласа в проходе между креслами. Гипс закрывал всю нижнюю половину её туловища, а гипсовый воротник, прикрытый шёлковым шейным платком, держал её голову неестественно высоко над плечами. Измученное, опухшее лицо полностью скрывало её прежнее великолепие.
От Людовики ничего не осталось.
Кроме золотистых волос, старательно собранных в очень высокий шиньон, и атласных туфелек цвета пудры, которые выглядывали из‑под гипса.
Я вцепилась в руку Ноэми, и она, вытаращив глаза, пришла мне на помощь. Одной мне не выдержать было бы этого мучительного зрелища.
– О боже мой, Людо… – произнесла она в потрясении.
Людовика подняла длинные ресницы над синеватыми щеками.
И не произнесла ни слова.

Некоторое время все молчали.
Тысячи мыслей метались в это время в наших головах, словно муравьи в растревоженном муравейнике. Мама Людовики села сзади нас с Ноэми, рядом с бабушкой, и подождала, пока мы придём в себя от ужасного потрясения, а потом рассказала, что случилось.
Рассказала всё сразу, без остановок.
Точно так, как произошло.
Быстро.
Шёл последний отборочный тур конкурса.
Седьмой, по сути уже и не отборочный, а скорее прославляющий.
Людовику.
Все именно об этом и говорили, как вдруг оборвался трос, державший занавес.
Мелодия Щелкунчика перекрыла грохот, но не заглушила его полностью. Стальной трос, падая, закрутился в воздухе, подобно хлысту, и ударил Людовику по спине как раз в тот момент, когда она, подпрыгнув, находилась в воздухе, подбросил её ещё выше; на какое‑то мгновение она даже исчезла из виду, а потом отлетела в кресла за третий ряд партера, словно птичка, подстреленная из ружья.
– Победительница потерпела поражение, – сказала Вивьен Ла Коикс.
Рассказывая о случившемся, мама Людовики повторила эти слова много раз – очевидно, они хоть как‑то смягчали её отчаяние.
Людовика лежала в креслах впереди нас и слушала, не шелохнувшись, словно всё это не имело к ней никакого отношения.

Если бы я не знала хорошо Ноэми, то подумала бы, что она обрадовалась несчастью Людовики.
Однако Ноэми не радовалась. Просто ужасная история, которую мы только что узнали, приглушила её собственные страдания, она даже перестала хлюпать носом, тихо закрыла глаза и обрела дар речи.
Я не могла понять, как соединялись в голове Ноэми поражение Людовики и её переживания и по какой такой странной причине казалось, будто ей стало легче.
У меня же трагедия, которая обрушилась на Людовику, вызвала совершенно противоположные чувства. Даже в поражении она превзошла нас, опередив, уйдя вперёд на головокружительное расстояние, и от этого моё поражение выглядело ещё более удручающим. И я действительно не могла понять, какой механизм, за исключением садизма, действовал на Ноэми.
Когда я пыталась рассказать обо всём Марии, мне пришлось потратить на это почти час, и всё равно, похоже, я не сумела ничего объяснить, но ей почему‑то всё стало ясно.
– На миру и смерть красна.
Солнечный луч, пробившись сквозь пластик иллюминатора, осветил профиль Людовики. Её красота – раненная – стала ещё более сияющей. Так искалеченная фея, изнасилованный ангел всё равно остаются феей и ангелом, даже ещё в большей мере.

Воздушная яма подбросила Людовику в креслах.
Толчок вызвал такую боль, что у неё пролилась слеза.
Одна‑единственная. Жемчужина, единственная и драгоценная.
Ничего схожего ни с мокрым носом плачущей Ноэми, ни с моим потопом, застилавшим глаза.
Круглая и прозрачная, чистая, как бриллиант, она возникла на нижнем веке, пригнув ресницу, словно капля свежей росы – лепесток, и скользнула на щеку, где задержалась на мгновение, а потом изящным движением направилась к подбородку, испуская, прежде чем упасть, звёздные лучи, и наконец исчезла, оставив после себя след драгоценной боли.
– У нас тоже всё плохо кончилось, Людо, – сказала Ноэми, протянув руку между креслами и погладив её по голове.
Людовика отвернула голову.
Правильно.
Она не такая, как мы.
Она – стальной канат.
Лёгкий запах печенья на солоде, которое пекла Мария, окутал меня, когда я открыла калитку, и становился всё сильнее, сопровождая по дорожке к дверям дома.

В Колледже Верующих мы сходили с ума по стереоскопическим картинкам, создающим иллюзию объёмного изображения, в которых за основным, сказочно красивым рисунком скрывался другой, обычно какой‑нибудь страшный.
Наша любимая – пряничный домик Гензеля и Гретель. Мы так часто смотрели эту картинку, что она почти стёрлась в конце концов в наших руках. Часами не могли мы оторваться от этой игрушки, смотрели, щурясь и соревнуясь, кто первый увидит череп. Не просто какое‑то условное его изображение, а самый настоящий череп, видимый так же отчётливо, как и пряничный домик Гензеля и Гретель.
Нравилось жутко. И когда удавалось увидеть этот череп, пусть даже в сотый раз, впечатление он оставлял огромное: оно оказывалось сильнее нас. Какая‑то мрачная сила завладевала нами и заставляла метаться в состоянии транса, подобно ведьмам на шабаше, и кричать: «Я увидела его! Я увидела его! Я увидела его!»
Я разгадала, как рассмотреть второе изображение, поэтому всегда побеждала. Достаточно пристально вглядываться не во всю картинку, а только в маленькую белую дверцу, пока глаза не начнут слезиться.
Если удавалось сделать так, чтобы она исчезала из поля зрения, всё получалось. В ту же секунду дверца превращалась в проваленный нос черепа и – хлоп! – всё прочее оставалось лишь фоном.
К сожалению, эта моя способность срабатывала только с картинками. Иначе я сразу догадалась бы, что меня ждёт, как только переступлю порог дома.

Целых две недели Мария только и делала, что засахаривала, глазировала, посыпала сахаром, заливала сиропом всё, что оказывалось хоть мало‑мальски съедобным. Всё, что до сих пор мне отмерялось с занудной скупостью, теперь вдруг предлагалось с необыкновенной щедростью.
Как в самом прекрасном из моих повторяющихся снов, я целые дни ела, жевала, сосала что‑нибудь необыкновенно вкусное, пока не уставал язык и я не валилась в постель, утомившись от сладостей.
Мария улыбалась. Я не отошла бы от неё даже под пытками.
Я поняла, что именно поэтому она продолжала изготовлять свои красочные лакомства, и это весьма льстило мне. Она позволила мне нарушить железные правила питания, которые сама же и установила, лишь бы я оставалась рядом. Должно быть, она и в самом деле очень соскучилась по мне за время каникул.
Вернувшись, я сразу же в первый вечер смогла принять ванну. Долго полоскалась в ней при запертой двери, и мама не возражала, ни разу даже не постучала.
Ну а уж в ванне, хоть и не в той, что принадлежала когда‑то Грейс и Стенли, я устроила настоящее цунами.
И в следующие дни мне тоже ничто не мешало повторять это.
Работала система защиты от затопления. И это для меня в моём возрасте – во власти полнейшего эгоцентризма – означало, что всё в порядке.
Не было повода волноваться, кто идёт. Я могла наслаждаться попустительством Марии совершенно спокойно, ни о чём не беспокоясь.
Даже отдалённо не могла я догадаться, почему Мария удерживает меня на кухне: чтобы я не заметила, что мама всё время проводит в Розовом Домике. Иначе, клянусь, я никогда не сказала бы Марии, что всё равно подметила это, удовлетворив таким образом одновременно и любопытство, и желание полакомиться. Говоря словами Марии, сумела достичь невозможного.
– Мария… – начала было я, отдирая от зубов розовый желатин.
– Ну…
– А что мама целыми днями делает в Розовом Домике?
Пачка сахарной пудры, которую Мария, привстав на цыпочки, хотела положить на последнюю полку шкафа, камнем полетела вниз и, взорвавшись на полу, подняла огромное белое облако. На несколько секунд мы с Марией исчезли в нём. А когда появились вновь, то оказались совершенно белыми и походили на трубочистов, только наоборот.
– А ты что об этом знаешь? – недовольно спросила она.
Судя по её тону, лучше бы я не спешила доедать свою сладость.
– Я видела её, – ответила я, раз уж она подумала, будто я побывала там.
Мария задышала, раздувая ноздри. Она очень рассердилась. Схватила швабру и принялась мести пудру в мою сторону, поднимая тучу пыли.
– Как ты могла видеть её, если всё время торчишь тут! – сердито упрекнула она меня.
Похоже, она разозлилась не столько из‑за того, что я видела то, что ей не хотелось, чтобы я видела, сколько из‑за того, что напрасно позволила мне съесть так много сладостей.
Она с такой силой орудовала метлой, что походила на синьора Паоло, когда тот косит траву. Не похоже, будто она и в самом деле хочет знать, как мне удалось увидеть маму.
Мария не подметала сахарную пудру, а энергично развеивала её. Облако, которое она подняла, оказалось больше того, что образовалось после падения пакета. Мне казалось, будто меня заключили в огромный ватный шар.
Вскоре метла Марии оказалась возле моих босых ног.
– Ну, ты ещё здесь? Можно узнать, что тебе нужно? – сердито спросила она, глядя мне прямо в лицо.
– Я хочу знать, что там, в Розовом Домике, – сказала я, выдерживая её взгляд, отчего он стал ещё строже.
Офицер эскадры Северо‑Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон находил, что у меня удивительные глаза. Чёрные зрачки казались на моём лице двумя огромными дьявольскими кругами. По его мнению, те, кто попадёт в них, сделают всё, что я только пожелаю.
Все, кроме Марии.
– Трава желания не растёт даже в саду короля! – вот всё, что я услышала от неё, прежде чем она вымела меня из кухни.
– Кто служит подлецу, тот бьёт себя по лицу! – заключила она в завершение разговора и хлопнула дверью прямо перед моим носом.
Даже отдалённо не могла я представить себе, будто в Розовом Домике что‑то может быть. Иначе я давно спросила бы, а что же там.
Просто я думала, что Розовый Домик – это Розовый Домик.
Точно так же, как Плохой Момент, который пережила в прошлом мама, – это Плохой Момент.
Оба определения я находила вполне исчерпывающими.
А что мама то и дело становилась какой‑то ненормальной, не казалось мне особенно странным. Честно говоря, куда больше удивляло, что Джек превратился в рыбу.

С тех пор как придумала себе аллергию на сложные углеводы, я стала интересоваться аллергиями. Поначалу как бы между прочим, что вполне естественно для моих шести лет, а потом, подрастая, всё серьёзнее. Когда у меня хватило сил достать с пятой полки нашего книжного шкафа том Энциклопедии невероятных фактов , в статье «Аллергии» я нашла действительно потрясающие вещи.
Больше всего меня поразила история человека, сфотографированного в трусах, во весь рост, в фас и со спины. Он полностью, с ног до головы, был покрыт рыбьей чешуёй. Его звали Джек Нильсен, а во всём мире он был известен как «Человек‑рыба».
И в самом деле, тут была своя логика. Он походил на огромного речного карпа в плавках. Он страдал от мучительной аллергии на перфтороктаноновую кислоту, известную также как С8.
Группа учёных тридцать пять лет изучала его случай, прежде чем обнаружила, что С8 имеется в тысяче самых разных вещей, с которыми Джек, как и любой человек, мог находиться в контакте: в сковородках с антипригарным покрытием, различных тканях, из которых шьют одежду, в медицинских препаратах, смазочных маслах, клеях, инсектицидах, отделочных материалах для ковров и мебели, косметике, противопожарной пене. А если учесть, что по профессии Джек – пожарный, то вся его жизнь, по сути, была самым настоящим минным полем. Странно, что его назвали «Человек‑Рыба», а не «Рыба‑Человек».
Как бы то ни было, точно так же, как Джек превратился в рыбу, моя мама превратилась в совершенно другого человека. Из‑за контакта с чем‑то, ядовитым для их организмов, оба претерпели трансформацию. Принцесса Хико ведь тоже превратилась в птицу феникс с золотыми перьями, нюхая цветы жасмина.

В тот день, когда Мария не захотела открыть мне, что происходит в Розовом Домике, я поняла, что в Розовом Домике находится С8 моей мамы. И что, очень возможно, там нет цветов жасмина.

Стоя у двери, которой хлопнула мне в лицо Мария, я решила, что не успокоюсь, пока не узнаю, в чём же тут дело.
Той ночью я не спала, продумывая план, как раскрыть тайну. Но напрасно.
Наутро от тайны не осталось и следа.
– Ну, теперь, когда знаешь, что там произошло, тебе нечего сказать мне?
– Нет, Мария.
– Ничего не должна сказать мне?..
– Ничего.
– И спросить тоже не о чем?
– Только одно. Отчего умерла маленькая Леда?
– Ни от чего. Ни от чего. Просто умерла. На руках у твоей мамы, которая даже не заметила, как она перестала дышать.
– Ах!
– Ещё что‑то хочешь узнать?
– Нет, Мария. Больше ничего. Спасибо.

Точно так же, как Рождество означает рождение Иисуса, а Пасха его воскрешение, Плохой Момент означал смерть моей сестры.
В Розовом Домике, очевидно, находилась она и все её вещи.
Это и была мамина аллергия.
Её перфтороктаноновая кислота.
Более известная как С8.

Что дети умирают, мне даже в голову не могло прийти.
Никогда не думала, что это возможно.
Отец не сказал мне ни слова по этому поводу. Он прошёл мимо меня с разлетающимися тонкими волосами, усыпанными сажей, с чёрным лицом и чёрными руками, неся ведро, полное пепла. Прошёл, улыбнувшись мне, направляясь к груде воспоминаний неподалёку, превратившихся в серую пыль.
Ватт тоже превратился бы в такую горку пепла, если бы мы кремировали его? И нос тоже? И уши? И шкурка?
Я опустилась на траву и смотрела, как папа наводит порядок в саду после пожара. Так мне было легче. Хотелось видеть, как порядок восстанавливается, а страшная картина тает в прекрасном осеннем саду. Подобно оптической иллюзии, только наоборот.
Насколько пугал череп, таившийся за пряничным домиком, настолько же и радовал всякий раз этот пряничный домик, возникавший за ним.
Закончив работу, папа бросил ведро и сел рядом со мной на свежую траву. Мы молча смотрели на небольшой участок земли и пожелтевшую, пожухлую траву вокруг него – туда, где прежде стоял Розовый Домик. Отец подобрал колени к подбородку, обнял их и остался рядом со мной. Я же сидела так уже давно.
Папа оставался рядом, но не касался меня. Его тело было таким же молчаливым, как и он сам.
Я видела, как Мария смотрит на него из окна гостиной.
Мария уже целую жизнь смотрела так на моего отца.
Моя мама только что подожгла себя в Розовом Домике, и он промолчал. Марии это не нравилось – что он ничего не сказал мне о случившемся и что никогда не делал ничего для того, чтобы этого не случилось.
А он уже проиграл своё сражение.
Мой отец никогда никому ни в чём не мешал. Не мешал моим дедушке и бабушке жить в их годы в доме, погребённом под снегом десять месяцев в году, не мешал Либеро и Фурио разъезжать по всему свету и драться, не мешал маме встречаться с Графиней, верить в её крутые яйца и лечиться её травами, а не лекарствами.
Точно так же как сейчас не мешал мне чувствовать себя вполне естественно при виде происходящего.
Вот почему он ни слова не сказал мне по поводу случившегося. Чтобы никак не повлиять на мои чувства.
Мой отец не из тех, кто проявляет свои эмоции.
Мария сколько угодно могла метать в него из окна свои взгляды.
Мой отец всё молчал, а я думала о том, о чём думала: не о матери, которая подожгла себя в Розовом Домике, не о сестре, которая умерла в три года, а о том, почему мне дали её имя.
Никогда ещё костёр не бывал более очищающим, чем тот, который разожгла моя мама.
Не только потому, что пожар не причинил ей ни малейшего вреда, более того, даже избавил от душевных ран.
Когда она пришла в сознание, выяснилось, что совершенно ничего не помнит.
Кроме того разве, что в мае девочке исполнится четыре года и что её мама погибла в огне, спасая её.
Нарочно не придумаешь лучше.

Когда мы пришли в больницу навестить её, она сидела под красным клёном и плела венок из маргариток, напевая какую‑то песенку.
Она выглядела очень счастливой.
Лечащий врач сказал, что мы можем пойти к ней и поговорить.
Конечно, мы должны быть готовы к худшему. Сейчас ещё слишком рано ставить диагноз, и трудно предвидеть её реакцию. Так или иначе, нам не следует беспокоиться о том, что скажем ей и как будем держаться, потому что это никоим образом не изменит её состояния – не улучшит и не ухудшит.
Своим экстремальным поступком мама хотела взять ситуацию в свои руки. В этом нет сомнений. Сомнения возникли относительно того, как именно, взяв ситуацию в свои руки, она собиралась, сознательно или бессознательно, действовать дальше.
Это можно будет понять по её реакции. Конечно, не в полной мере, но в каких‑то пределах, которые позволят поставить диагноз и выбрать подходящее лечение.
Врач говорил долго. Настенный циферблат за его спиной показывал, что прошло больше двух часов. Он произносил какие‑то удивительные слова, значения которых я не знала, но которые, казалось мне, не только красиво звучали, но и имели какой‑то смысл.
То и дело возникало ощущение, будто он говорит о чём‑то ужасном, о чём‑то таком, хуже чего и быть не может, и всё же то, как он говорил всё это, внушало некоторое спокойствие.
Думаю, он был силён в своём деле. Он умел говорить.
Объясняя ситуацию, он смотрел мне прямо в глаза, точно так же, как и всем остальным, и это более всего прочего действовало на меня самым благотворным образом.
Меня успокаивало также ощущение, будто всё, что могло произойти, уже происходит здесь и сейчас, в моём присутствии, а не в отсутствие, пока я куда‑то отвлеклась, и ничто в эту минуту не совершается где‑то у меня за спиной. Я находила всё это крайне важным.
Под конец он спросил, нет ли у нас к нему вопросов, преж де чем пойдём к маме. Но мы все дружно покачали головой в знак того, что вопросов нет.
Врачу понадобилось более двух часов, чтобы самым исчерпывающим образом изложить нам историю маминой болезни. Если научные термины, которыми он пользовался, не исказили общего смысла его слов, то получалось, что мама могла реагировать на наш визит тремя способами.
Первый. Узнать нас.
Второй. Не узнать нас.
Третий. Отнестись к нам как совершенно другой человек.
В первом случае к маме сразу же вернулась бы память, и не понадобились бы никаких лекарств. Уже через месяц после соответствующей когнитивно‑поведенческой терапии она вернулась бы в прежнее состояние.
Во втором случае память у мамы восстановится только после длительной работы с психоаналитиком, который постепенно, день за днём, шажок за шажком, поможет ей вновь обрести себя и восстановить собственное прошлое. Примерно через год она вернётся к прежнему состоянию.
В третьем случае мама не утратит память, а заменит её другой, поэтому ей не понадобится ровным счётом ничего восстанавливать. И тут уже никакое лечение не поможет, останется только потакать ей во всём, пока не нарушится равновесие её новой личности. Но подобные случаи отмечаются в медицинской литературе чрезвычайно редко, а в этой клинике они с таким и не сталкивались.
Выходит, врач не сомневался, что в третьем случае мама уже никогда не станет прежней.
Мы все – отец, бабушка, Мария и я – переглянулись, не зная, какой же из трёх случаев был бы желателен.
Постояли так в задумчивости, в полнейшем неведении.
Потом пошли к ней.
Мама услышала, как скрипнул деревянный мостик, что вёл к красному клёну, где она сидела, и подняла глаза.
Когда увидела нас, лицо её осветилось радостной улыбкой, и она бросилась нам навстречу с распростёртыми объятиями.
Второй случай полностью исключался.
Она подбежала к нам, запыхавшись, будто преодолела большое расстояние.
Никто из нас не успел и рта открыть, даже остановиться, как она с радостными возгласами с разбега прыгнула на отца, обхватив его пятками за спину.
Не помню, чтобы мама выглядела когда‑нибудь такой счастливой и такой непосредственной, но это ничего не значило. Возможно, речь шла о первом случае.
Однако, как только она заговорила, это предположение сразу же отпало.
– Как чудесно, что ты пришёл навестить меня, папа! – радостно воскликнула она, обращаясь к отцу. – Как чудно, как чудесно, как чудесно, как чудесно!
Потом крепко‑крепко обняла за его шею и попросила покачать, и отец, чуть поколебавшись, покружил её, словно в вальсе, по лужайке.
Когда отец опустил маму на землю, она краткими жестами и немногими словами обозначила другие роли.
Моя бабушка – её бабушка.
Мария – её няня.
Потом подошла ко мне и посмотрела прямо в глаза.
– Хочешь играть со мной? – спросила она.
Я кивнула в знак согласия.
– Тогда договоримся: я – твоя мама, а ты – моя дочка, – решительно и радостно заявила она тоном, каким разговаривают с куклой.
Потом взяла меня за руку и повела к красному клёну, где принялась старательно расчёсывать мне волосы, и длилось это до самого вечера.
Мама уже никогда не станет прежней.
Это драматическое утверждение так и звучало у меня в ушах. А стоило закрыть глаза, как представлялась проколотая иголкой бабочка с оторванными крыльями.
И всё же.
К слову «прежняя» применительно к маме трагическое звучание этой фразы не имело никакого отношения.
Невероятно, но вариант, обозначенный врачом под номером три, оказался наилучшим.
У меня не стало грустной мамы.

Распределение ролей, которое мама произвела после пожара, со временем подтвердило наше первое впечатление: оно устраивало её намного больше прежнего.
Но не только её.
С тех пор как под красным клёном я превратилась в «её маленькую куколку», я вдруг оказалась в окружении самой неохватной, безудержной и навязчивой материнской любви, какая только может быть на свете.
После обеда мы всё время проводили вместе.
Нередко просто щекотали друг друга, катаясь по траве и хохоча до упаду.
Это могло длиться часами. И чем чаще медсёстры просили нас прекратить наше баловство, тем веселее мы смеялись и продолжали играть с ещё большим азартом. Иногда так увлекались, что потом даже голова болела.
Это было замечательно.
Притворяясь моей матерью, мама перестала бояться быть ею. И не опасалась прикасаться ко мне. Она вообще больше ничего не боялась.
Только шершней. Как все.
Прежде мне очень часто объясняли, что беспокоиться не о чем, что всё в порядке.
Теперь же никто не опускался передо мной на колени, не брал за плечи и не объяснял это со всей серьёзностью, и моё впечатление, будто всё в порядке, таким образом только усиливалось.
Для меня это «всё в порядке» в равной мере относилось к любому месту, где бы я ни находилась, но, главное, пусть бы длилось оно хоть какое‑то время.
Это моё впечатление превратилось в окончательную уверенность, когда папа решил поехать в Россию. Он ни разу не ездил туда после смерти бабушки и дедушки. И его теперешний отъезд стоил тысяч заверений или обещаний. Ситуация не рискованная, равновесие не временное, тревожиться пока не о чем.
Поэтому, увидев, что он собирает чемоданы, я пришла в отличное настроение. А ещё больше обрадовалась Мария, которая теперь снова сможет преспокойно округлять свою зарплату с помощью рекламы.
Уже на следующий день дом наполнился электрическими кабелями, вентиляторами и кинокамерами.
«Чулки Ванесса – для женщины, которая любит себя».
Накануне первого учебного дня я решила обдумать, что меня ожидает. Этот год мог оказаться наихудшим. Шестой класс средней школы. Самый отвратительный период в жизни человека. Этот мучительный переход от всей прелести детства к ужасному отрочеству приходится в школе на пятый – седьмой классы.
Мутная река, влекущая изысканную красоту одиннадцатилетних детей к стыдливому пробуждению плоти тринадцатилетних, и в её водах фигурки тонкой чеканки, подобные драгоценной филиграни или старательно вышитым, будто старинным, кружевам, барахтаются рядом с совершенно другими – несоразмерными, рябыми, рваными, расплывающимися, подобно гигантским медузам, извергнутым морем после бури.
Отвратительная мешанина, когда два типа людей, резко отличающихся по форме и содержанию, душой и телом, обычаями и привычками, нравом и обликом, убеждениями, низостью и порядочностью, чертами лица и вероисповеданием, вынуждены находиться вместе в течение двухсот семидесяти дней, в одном классе площадью двадцать пять квадратных метров, и не терзать друг друга.
В сравнении с этим внутренний раскол между ДМС (Дед Мороз Существует) и ДМНС (Дед Мороз Не Существует), который в третьем классе приводил к стольким вооружённым столкновениям, актам вандализма, угрозам и взаимным обвинениям, просто розовая водичка.
Я видела их, этих несчастных шестиклассников, годом ранее.
В нашей школе таких классов было целых четыре, и при внимательном рассмотрении со всей очевидностью следовал вывод, что положение в каждом из них одинаково драматическое: поистине душераздирающее.
Порой из‑за болезненного, тайного садистского интереса, который я всегда питала к отвратительному, я садилась на перемене на подоконник в конце длинного коридора нашей секции и смотрела, не веря своим глазам и испытывая отвращение, на дверь шестого «В» класса.
Все стоят в ожидании, пока дежурный учитель разрешит сесть, а значит, хотя бы отчасти скрыть неловкое положение, в котором они оказались, потому что чудовищная диспропорция в росте между учениками, сидящими за первыми и последними рядами парт, разительно бросается в глаза.
В шестом классе эта разница в росте между детьми, сидящими перед кафедрой, и теми, кто находился в последнем ряду, превращалась в настоящую пропасть.
Воображаемая прямая, которую я мысленно проводила над их головами, составляла весьма приличный угол.
Если учесть, что при таком сильном внешнем различии столь же велико оказывалось и различие духовное, то подобное принудительное соединение становилось не только неприличным, но и безнравственным.
Что тут ещё скажешь.
При условном возрастном цензе для каждого класса никто не учитывал, что не всем детям в шестом классе исполнилось двенадцать лет, что кому‑то лишь совсем недавно стукнуло одиннадцать или, напротив, уже тринадцать.
Ничтожная, казалось бы, разница в пределах человеческой жизни, но настолько отчаянно важная в этот конкретный жизненный момент, что превращала обычный шестой класс средней школы в некий нездоровый круг, где дети с замедленным или ускоренным развитием, грешившие против времени из‑за недостатка или, напротив, избытка способностей, осуждались за то, что не шли в ногу со всеми – то запаздывали, то забегали вперёд и никак не попадали в общий ритм.
В этом, собственно, и заключалась вся драма: никто в таком классе по вине друг друга не чувствовал себя на месте, ни дивные нимфы и шалуньи, ни нечисть из циклопов и уродов.
Ожидать, что проблема так или иначе разрешится к утру, когда нужно отправляться в школу, не приходилось, по этому я незамедлительно попыталась справиться с ней сама.
Я включила свет и подошла к зеркалу, желая убедиться, что смогу это сделать. Внимательно и критически осмотрела себя спереди, сзади и в профиль. Особенно в профиль.
Не было никаких сомнений: мне всё те же одиннадцать лет, и я всё такая же тщедушная, как и прежде. Метр и тридцать сантиметров идеально ровной перламутровой бледности, на которой пылают огромные, чёрные, как само зло, глаза. Я выглядела крохотной и изящной, как насекомое. Было бы просто грешно не порадоваться такому бесстыдному везению.
Ещё оставалось время поблекнуть идеалам.
Чтобы заменить воинственные крики лёгкими вздохами.
Чтобы превратить всю гамму разноцветных впечатлений – от чёрного, как смола, отчаяния до зелёного, подобно изумруду, ликования – в унылую, словно серая пыль, тоску.
Я вернулась в постель, приняв твёрдое решение.
В обмен на мой шестой класс Мария потребовала, чтобы отныне и во веки веков я никому ни словом не обмолвилась про все рекламные ролики, которые она позволит снимать в нашем доме.
Либо соглашаюсь, либо отправляюсь в школу.
Несмотря на явно завышенную ставку, которая оказалась к тому же ещё неприличнее из‑за условия, согласно которому я должна была каждый день, включая субботу, пять часов заниматься с преподавателем, я согласилась на этот шантаж.
Людовика по медицинским показаниям в школу не пойдёт ещё неизвестно сколько времени, а Ноэми пришлось вернуться в пятый класс, потому что из‑за испанского языка она провалила все экзамены.
Не согласись я на условия Марии, то оказалась бы в шестом классе, в этой геенне огненной, совсем одна.
Я не могла позволить себе ставить вопрос принципиально.
«Зубной порошок Белоснежный . Улыбнись жизни, и жизнь улыбнётся тебе».

Договорившись однажды о нашем главном do ut des , мы перешли к деталям. Ни я, ни Мария ещё никогда не делали таких ставок, поэтому следовало отнестись к ним со всем вниманием.
После целого дня переговоров и нескольких дней привыкания моя новая жизнь сделалась такой, какой ещё никогда не бывала до сих пор: воплощением изнеженности.
Утром я занималась с месье Юбером, на радость бабушке, после обеда отправлялась поиграть пару часов с мамой, а вернувшись домой, делала уроки. Вечерами бабушка часто водила нас в театр. Когда я укладывалась спать, отец желал мне спокойной ночи по телефону.
И если дни моих сверстниц бежали один за другим под барабанную дробь военных маршей, то мои сменяли друг друга в ритме менуэта.
Таким образом, пока они тратили все свои силы на выживание, я использовала свои на всевозможные развлечения.
Бесстыдное благополучие, в каком я пребывала, и полнейшее отсутствие необходимости что‑либо делать приводят, как свидетельствует история всех уважающих себя цивилизаций, ещё до падения нравов к расцвету искусств. Там, где раньше господствовало оружие, теперь властвовала риторика – наука о красноречии, возникшая ещё в античные времена в школах софистов, где обучали ораторскому искусству, построению выразительной письменной и устной речи.
Не имея больше никакой необходимости что‑либо говорить, я смогла посвятить себя исключительно тому, как следует говорить. Не заботясь о каком‑либо содержании, я научилась получать удовольствие от самого звучания слов, которое предшествует их пониманию или даже исключает его.
Адинатон, просопопея, зевгма, метафора, парономазия, литота, пролессия, анафора, метонимия, гистерон‑протерон – виртуозная синтаксическая сложность и изысканность украшений моей речи вскоре граничили с хождением по канату.
Не прошло и двух месяцев, как я совершенно свободно чувствовала себя в необъятном мире семантической двусмысленности и строила настолько продвинутые лексические обороты, какие не снились даже Сивилле Кумской.
Месье Юбер был совершенно покорён мною, а следовательно, и самим собой.
Поскольку именно он первый познакомил меня с искусством красноречия, то абсолютно уверился, что мастерство, какого я достигла в нём, – целиком и полностью его заслуга.
И, ни на секунду не сомневаясь, считал меня своим творением.
Я в свою очередь ничего не делала, дабы разубедить его.
Он выглядел почему‑то таким влажным, что, глядя на него, я всякий раз вспоминала геккона, которого убила несколько лет назад. И никогда не смогла бы сказать ему правду, а именно: если успехом, достигнутым в красноречии, я обязана исключительно его драгоценному обучению, то изначальное желание, буйный всплеск интереса, священный огонь, заставивший меня посвятить тело и душу стилистическим упражнениям, пробудил во мне не он, а синьор Паоло.
Моя новая жизнь позволяла найти оружие, с помощью которого я могла бросить ему вызов.
Красноречие против ботаники.
Неплохо звучит, между прочим.
Героически и изысканно, как мне и нравится.
Поначалу было неясно, кто наберёт больше очков, но я знала, что у меня хорошие шансы.
Весь трюк заключался в том, чтобы опередить его. Ворваться в оранжерею неожиданно, без малейшего предупреждения, и начать с ходу, как бы шантажируя. Или как в игре в трис.
– Пэ! Пять, четыре, три, два, о…
– Пингуикула вульгарис – жирянка вульгарная. Охраняемая, насекомоядная, растёт во влажной местности в горах, на высоте до двух с половиной тысяч метров, нижние листья выделяют липкую субстанцию и пищеварительные ферменты. Пять, четыре, три…
– Паронимия, от греческого para – рядом, и onyma – имя. Употребление двух или больше близких по звучанию, но различных по смыслу слов. Пять, четыр…
– Пеония оффисиналис – пион аптечный. Ядовитое растение, используемое в фармакологии. Цветёт в мае – июне, растёт на высоте до тысячи восьмисот метров. Для садоводства выведены специальные разноцветные сорта. Пять, четыре, тр…
– Претериционе – риторическая фигура умолчания. От латинского praeterire – проходить мимо. Позволяет делать вид, будто молчим о том, о чём на самом деле говорим. Пять…

– Пульсатилла монтана. Ядовитое растение, сильно раздражающее слизистую носа и глаз, в древности использовалось как средство против ядов и чумы. В новейшие времена выяснилось, что обладает только болеутоляющим, мочегонным и отхаркивающим действием. Растёт в полях, на свежих и плодородных альпийских лугах и в негустых горных лиственных лесах на высоте выше двух тысяч метров. Пять, четыре, три, два…
И так далее, в таком же безумном темпе, пока губы ещё успевают произнести эту букву «П», но за время обратного отсчёта уже не в состоянии вымолвить ни одного другого подходящего звука.
Кто задерживался на начальной букве, о которой шла речь, тот проигрывал.
Если не удавалось иногда с полной уверенностью определить, кто победил, то лишь потому, что мы редко доходили до этого момента.
В самый разгар игры в девяти случаях из десяти Мария резко обрывала наш поединок.
– Ну всё, хватит, Леда! – орала она, беря меня за руку и уводя. – Перестань выражаться и не мешай работать синьору Паоло. – А потом обращалась к моему противнику: – А вам платят за то, чтобы ухаживали за садом, а не за сочинение детских потешек!

Короче, если учесть, что именно так протекала моя жизнь в эту пору, вечером в канун Нового года, когда бабушка предложила мне высказать какое‑нибудь пожелание, у меня хватило ума промолчать, оставив его на потом.

Это была единственная пора в моей жизни, когда не происходило никаких исторических событий.
До того, пока не случилось кое‑что.
«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина».

О‑о‑ох!
Не успела я узнать в темноте его голос, как вспыхнули умопомрачительные огни рампы и осветили его.
О‑о‑ох!
Меньше мгновения понадобилось, чтобы ничто превратилось во всё, – хватило крохотного, но красивейшего и острого, как хрустальная булавка, отрезка времени.
О‑о‑ох!

Не знаю, какие ещё немыслимые эмоции охватили меня в этот важнейший и поистине воспламеняющий момент моей жизни, помню только, что я содрогнулась.
Оказалось, моё тело куда быстрее и впечатлительнее моей души.
И гораздо, гораздо сильнее неё.
И в самом деле, никакие другие чувства, даже самые сложные, умопомрачительные, ни сильнейший шок не воздействовали бы на меня так, как это содрогание всего тела, похожее на катаклизм.
Удар, потрясший меня изнутри, буквально сорвал со своих мест внутренние органы, столкнув их друг с другом. Подобно рыбам, выброшенным на воздух после взрыва какого‑нибудь подводного устройства, они оказались парализованы, обездвижены и совершенно не на своих местах.
Несколько секунд я была мертва, полностью отключились все жизненные функции. От внезапного яркого света оборвалась подача внутренней энергии, как если бы погасли сразу все звёзды на небосводе.
Потом стиснутый где‑то желудок получил от мозга команду спасаться и стал посылать импульсы. Сердце начало качать кровь, лёгкие двигаться, мозг дышать.
О‑о‑ох!

Свет на сцене.
В состоянии полнейшего мышечно‑суставного паралича я увидела его.
Немолодой. Редкие гладкие волосы, блестящий в лучах прожекторов лоб, широкая грудь, открытая, как у Соломона. Чёрная тенниска, чёрные брюки, чёрные туфли, и всё блеклое.
Он сидел на стуле посреди сцены, положив руки на колени.
Все смотрели на него. Я больше всех.
– Этот человек – Марио.

Если бы под Новый год я высказала желание увидеть его, вряд ли оно могло бы осуществиться великолепнее.
Для большей уверенности я перечитала программку спектакля, которую нашла в кресле первого ряда – о местах в нём позаботилась бабушка.
«Марио Финелли, родился в Ачилии в 1940 году, занимался у известного педагога Пьетро Руббертелли…»
Нет, не было никаких сомнений.
«Этот человек – Марио», – подумала я с такой силой, что мою мысль просто чудом не услышали бабушка и Мария, сидевшие рядом.
Эхо этого утверждения отозвалось во мне, заставив всё внутри вибрировать и судорожно сжиматься.
Я стиснула колени, желая удержать дрожь в ногах, и сунула между ними руки, чтобы и они не дрожали.
– Ты что, не могла сходить в туалет перед тем, как выйти из дома? – спросила Мария, объяснив, как всегда, мою реакцию исключительно биологической причиной. Потом вынула у меня из рук программку, снова обратила внимание на сцену и принялась обмахиваться листком, за которым скрывалась моя любовь.

В тот далёкий день после моей неудавшейся попытки упасть в обморок я поклялась ненавидеть его всю оставшуюся жизнь, но, очевидно, это нисколько не помешало мне любить его ещё больше.
– Этот человек – Марио, – настойчиво повторяла я про себя.
Всё упрямее и упрямее. Не знаю уж, сколько ещё я повторяла эти слова.
Всякий раз, когда думала о нём.
И до самого конца спектакля мне больше ничего не приходило в голову.
Глухой стук каблуков по дереву обрушился с галёрки, пронёсся по ложам, ворвался в партер.
Взорвался неимоверный грохот.
– Браво!
Марио поднялся.
Вспотевший, тенниска прилипла к груди, оставив открытым пояс.
Он протянул руки к публике, склонил голову, слегка поклонился. Потом медленно отступил назад и покинул сцену.
Гром в зале не прекращался.
Марио вышел на сцену и повторил свой поклон. Трижды. Налево, в центр зала и направо, где увидел мою бабушку. Он жестом указал публике на её присутствие в зале и принялся аплодировать ей. Бабушка улыбнулась, ей было не привыкать к таким приветствиям, поднялась и в свою очередь ответила наклоном головы ему, а потом и публике за нашими спинами.
Марио с ещё большей горячностью зааплодировал в нашу сторону, потом отступил к самому заднику, быстро повернулся и выбежал со сцены.
Он возвращался к публике ещё четыре раза. Потом зрители аплодировали пустой сцене, освещённому в центре стулу и полу с пятнами пота.
Так и закрылся занавес.
Пока публика вокруг меня возвращалась к реальности, вспоминая о своих пальто и шубах, шляпах и сумочках, я смотрела, словно загипнотизированная, как постепенно замирает бархатный занавес.
Наконец услышала Марию, которая, должно быть, уже давно звала меня:
– О господи, Леда! Ты что, оглохла?
Всё ещё плохо соображая, я повернулась на её голос.
– Слава богу! – вздохнула она с облегчением. – Можно узнать, о чём ты думаешь?
И хотя вопрос звучал более как риторический и не требовал непременного ответа, я серьёзно задумалась над ним, а потом вполне искренне ответила:
– Ни о чём.
Мария поднялась.
– Невозможно ни о чём не думать, – заявила она, расправляя накрахмаленную юбку. – Всегда о чём‑нибудь думаешь.

Может быть.
Но если Мария права, то я совершила чудо.
Потому что именно так оно и происходило уже бог знает сколько времени – я ни о чём не думала.
Пребывая в полнейшем отсутствии мыслей, я дошла до поистине фантастического экстаза.
Я оказалась в некоем измерении, где воображение захватывает тебя своим благоуханием и не влечёт за собой персонажей и приключения.
В чистом виде воображение.
То, которое ничего не рассказывает и ничего не изобретает, которое никуда не уводит тебя.
Метафизическое воображение.
Звучание прозрачного и лёгкого воздуха, жасминный ветерок.
Для меня, всегда использовавшей воображение в его самой яркой, шумной и звонкой форме, извлекавшей из веточки черники микроскопических перламутровых единорогов в перьях грифона, произошедшее со мной оказалось поистине чудесным.

Иногда думаю, что, если бы Мария не докричалась до меня, я и поныне пребывала бы там.
Но как сказала бы она сама, будь у неё колёса, она превратилась бы в тележку, и потому я не задержалась там больше ни на минуту.
Прошло даже слишком много времени.
Единственная мысль, которую я смогла сформулировать за прошедшие два часа, драматически изменила время глагола.
– Этот человек был Марио.
Я вскочила.
Рот распахнут, ноздри расширены, глаза вытаращены. Кислород хлынул со всех сторон в мозг, который тем временем пришёл, слава богу, в себя.
У меня не было никакого плана. Я совершенно не представляла, что стану делать дальше.
Не зная, как быть, но понимая только, что не в силах ждать больше ни секунды, я, не слишком раздумывая, сделала то единственное, что, благодаря Ватту, доброй душе, умела делать очень хорошо.
Я понеслась со всех ног.
Пулей.
Мария заорала своё: «Да куда же ты?», – но я уже была на середине центрального коридора.
– Посмотреть, свила ли малиновка гнездо, – крикнула я ей в ответ, оставив позади бабушку, которая, нисколько не смущаясь, раздавала автографы.
Я с разбегу влетела в рубиновые шторы, которые выпустили меня в фойе, и после немыслимого бега с препятствиями среди публики выскочила на улицу. Свернула за угол театра в переулок со старой парковкой, к выходу для артистов, которые в отличие от моей бабушки не умели повелевать толпой, после спектакля не снимали грим и не задерживались в гримёрной надолго, а ровно настолько, сколько нужно, чтобы взять рюкзак и уйти.

Я помчалась так стремительно, что все вопросы, на какие должна была ответить прежде, чем пуститься бежать, промелькнули мимо, словно фонари за окном поезда. И когда где‑то у меня за спиной исчез последний, во мне вдруг возник, подобно белоснежному весеннему цветку сакуры, и зазвучал трепещущий от любви голос маленькой гейши.

Сколь прекрасен этот миг, 
Превыше всех мечтаний. 
Король это, мнится мне… 

Когда я оказалась на старой парковке, у пожарной лестницы громко лязгнула дверь служебного входа, и я остановилась как вкопанная.
Иголка соскочила с пластинки и упала рядом.
Меня мгновенно окутала тишина.
С парковки навстречу мне шёл Марио, слегка ссутулившийся, опустив голову, с рюкзаком на плече.
«Если он не поднимет голову и не увидит меня, пока сосчитаю до трёх, убегу», – подумала я прежде, чем успела запретить себе это.
А что я обманывала себя, убеждаться не пришлось, потому что не досчитала до трёх, как Марио поднял голову и посмотрел на меня.

Все фонари на старой парковке были испорчены. Только один в центре освещал большую круглую лужу.
Там мы встретились с Марио.
И впервые увидели друг друга.

Теперь, когда не стало пропасти, отделявшей первый ряд партера от сцены, его лицо предстало передо мной со всей отчётливостью.
Тонкий нос, чуть свёрнутый влево, нижняя губа пухлая и немного оттопыренная, верхняя – длинная и тонкая, на подбородке еле заметная продольная вмятина, заострённые уши, лоб и щёки в морщинах, серая кожа, неровные, как у бродячей собаки, зубы. И в сощуренных голубых глазах какой‑то немыслимый свет, как у человека, бросающегося со скалы.
Всё в нём сходилось великолепно. Марио мог быть только таким и никаким другим. Но главное – никто не мог быть лучшим Марио, чем он.
Чудеснее вообразить себе Марио не смогла бы даже я сама.

В последнее лето, когда бабушка повезла нас с Ноэми в кругосветное путешествие, мы иногда проводили целый день в каком‑нибудь музее.
Чтобы не умереть от скуки при моём равнодушии к изобразительному искусству, я придумала себе игру: «Найдимарио».
Она заключалась в том, чтобы найти Марио во всех произведениях, перед которым надлежало постоять хоть немного. И каждый раз, находя его, я зарабатывала очко. А когда не находила, очко доставалось Ноэми, которая просто придавала человеческий облик какому‑нибудь воображаемому противнику, даже отдалённо не понимая зачем.
Полнейшее равнодушие ко всему на свете делало её во время каникул очень удобным соперником: она лишь тупо, безучастно, а значит, и без всякого желания победить подсчитывала свои очки. Этот последний момент не следует недооценивать, учитывая, что она проигрывала всегда.
И в самом деле, не знаю, специально ли бабушка водила меня посмотреть произведения, в которых всегда оказывался Марио, но факт тот, что я неизменно обнаруживала его повсюду.
Иннокентий Х в эскизе Фрэнсиса Бекона по мотивам портрета Веласкеса, святой Фома в Неверии святого Фомы Караваджо, центральная фигура в Джаз‑банде Дюбюффе, святой Павел Отшельник в одноимённой картине Риберы, фигура справа в Избиении камнями святого Стефано Эльсгеймера, Христос в Современной миграции духа Ороско, святой Михаил Архангел в Богоматери с младенцем и святыми Перуджино, человек с лицом цвета сепии и в чёрной шляпе на заднем плане в Интриге Энсора, святой Франциск Ассизский в одноимённой картине Зурбарана, прямая вертикальная линия внизу справа в Гнили в Спитцформе Кандинского, чёрный шарик в Южном саду Клее, красный – в Композиции Мондриана, жёлтый – в Глазах в жару Поллока, стакан с абсентом в Женщине, пьющей абсент Пикассо и, само собой разумеется, червовый туз в Натюрморте с игральными картами Брака.
Мне так нравилась эта игра, что бабушке приходилось порой буквально за руку уводить меня дальше. Особенно, должна признаться, когда, играя в «Найдимарио», я обнаруживала ещё и себя. Вместе с ним. Как Геро и Леандр в одноимённой картине Этти, он и она в Прогулке Шагала, Мария Магдалина и Иисус в Распятии Грюневальда, Персей и Андромеда в Освобождении Андромеды Пьеро ди Козимо, Аполлон и Дафна в одноимённой картине Поллайоло.
Если бы Ноэми поняла, в какую игру мы играем, то сказала бы, что я лукавлю. Конечно, по её внеземной логике немыслимо, чтобы кто‑то имел всевозможные обличья – человеческие, геометрические, минеральные, хроматические, арифметические, животные, растительные и божественные, какие я приписывала Марио.
Но я не лукавила.
Теперь, когда он стоял передо мной, я могла поклясться в этом.
Марио являл собой всё, что я воображала себе как Марио.
Гора Фудзи в Горе Фудзи прекрасным днём, когда дует бриз Хокусаи в первую очередь.

Столько оказалось сразу всего, что нужно было увидеть, что я могла бы стоять и любоваться им, не открывая рта, до скончания века. А если учесть к тому же, что мы не разговаривали с ним уже почти два года и никогда в жизни не виделись, то мне даже в голову не пришло тратить время на разговоры.
Если бы кто‑то проходил в этот момент рядом со мной, он ничего не заметил бы.
Но если бы заглянул в меня, то ослеп бы.
Тишина, стоявшая оттого, что я ничего не говорила, была такой, какая бывает, когда человек входит в Сент‑Шапель.
Красочная тишина.
Тишина священных шестисот квадратных метров витражей, залитых солнечным светом.

Марио тоже смотрел на меня молча.
Но я не задавалась тогда вопросом, что это за молчание.
Я ещё была насекомым.
Я ничего не спросила.
Просто, привстав на цыпочки, закрыла глаза.
Только необыкновенный поцелуй мог дать мне Марио.

Неземной.
Нежный.
Невесомый.
Бесподобный.
Чистейший.
Сказочный.

Марио поцеловал меня именно так.
В ту ночь я не сомкнула глаз.
На другой день не прикоснулась к еде. Не стала состязаться с синьором Паоло и получила ужасный неуд по грамматике у месье Юбера.
Следующие ночь и день я провела так же.
Всё повторилось ещё одной ночью и одним днём.
Целую неделю, если не считать различия дисциплин, по которым я получала жуткие неуды, все дни проходили одинаково.
Самые прекрасные дни в моей жизни.
Неукротимые, сияющие, неохватные. Ни в какое сравнение не идущие с тысячью четырьмястами семьюдесятью тремя сериями принцессы Хико.
Сутки за сутками билось моё сердце в бешеном ритме, колотилось в огненном вихре, ибо я вновь и вновь переживала поцелуй с Марио, украшая его всеми способами, обряжая разными рюшами, кружевами и кринолинами, достойными Мулен Руж, строя вокруг него самые невероятные и чудесные сюжеты. Вставляя всюду, куда только вздумается. Драконы и колдуньи, сверкающие мечи, тёмные колодцы, харакири несчастных девочек, гигантские самураи на лошадях в сбруе, маленькие лиловые летающие феи, волшебные напитки, эликсиры, башни, тюрьмы, заколдованные горы и взбесившиеся океаны, чудовища‑людоеды и творения тьмы.
Моё тело, целиком пребывая во власти воображения, инсценировало всё это от роли к роли с творческой изобретательностью, достойной премии «Оскар». Я кружилась по ковру, когда мы с Марио танцевали под музыку венского вальса, я пряталась под лестницей, когда нас искали враги. А в тот день, когда пошёл снег, бросилась в пургу, чтобы расколдовать принца, которого Снежная Королева превратила в ледяную статую.
И в конце, являли ли мы с Марио самих себя или Юдифь и Олоферна, Чио‑Чио‑сан и офицера Военно‑морского флота Северо‑Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертона, Адама и Еву, Одиссея и Цирцею, Мастера и Маргариту, Кеикса и Альсиону, Ромео и Джульетту, Мими и Рудольфа, Манон и Де Грие, Калафа и Турандот, не имело никакого значения. Финал всегда оставался неизменным.
В финале принц целует принцессу.

Мария наблюдала за мной.
Ещё в тот вечер в театре, хотя я и успела вернуться в фойе, пока они с бабушкой не вышли оттуда, она почувствовала, что пахнет дымом. Моё готовое объяснение про туалет выглядело неправдоподобным, а шутка про малиновку и её гнездо только насторожила.
Моё поведение в следующие дни лишь ещё больше убеждало её – что‑то не так.
Что‑то стоит за всем этим.
Мария просто исстрадалась, не зная, что же тут кроется.
Если и существовала в мире ситуация, которую Мария не терпела больше, чем невозможность держать всё под контролем, так это отсутствие полного контроля надо мной.
Не было случая, чтобы, завидев меня, она тотчас не устраивала бы мне допрос с пристрастием. Причём пристрастие это проявлялось не столько в самом допросе, сколько в стальной хватке, с какой её пальцы сжимали мою руку.
Я испробовала всё, но ни один ответ так и не устроил её.
Я предложила ей положение звёзд, религиозные кредо, политические намерения, лунные фазы, смещения тектонических плит; я объявила себя последовательницей самых мудрёных конфессий, самых сатанинских сект, самых чудовищных идеологий и поклонений. Никакого толку. Её ничто не устраивало. Ей всего было мало. И чем более я старалась предложить ей самые разные причины, тем упрямее она возвращалась к своему допросу.
Казалось, она ждала, когда у меня закончатся все ответы, которые её не устраивают, чтобы получить наконец тот, какой хотелось.
А хотелось ей правды.
То есть Марио.
Если бы так продолжалось и дальше, у меня очень скоро не осталась бы никаких альтернативных ответов.
Но дальше так именно всё и шло.
Не прекращаясь, подобно снегопаду, который вот уже несколько дней парализовал город.
В холодном зимнем свете в кухне сверкали все металлические предметы, в том числе и платиновый шиньон Марии, которая, стоя ко мне спиной, вибрировала, словно миксер.
Неистовство, с каким она тёрла серебряный чайник и с каким, очевидно, уже с раннего утра тёрла всё, что только можно тереть, прямо пропорционально ярости, с какой она подвергнет меня в этот день допросу, если я немедленно не исчезну из кухни.
Я начала тихо сползать с табуретки, на которой сидела, мусоля завтрак.
– Леда! – словно хлыстом щёлкнула она, не оборачиваясь и продолжая вибрировать плечами. Я воспользовалась этим, чтобы ещё немного сдвинуться с табуретки. – Кончай завтракать.
– Да, Мария.
Она тянула время. Хотела помешать мне, захватить врасплох с полным ртом печенья, когда я смогла бы лгать только глазами.
Что и удалось ей превосходно.
Она обернулась неожиданно, словно вооружённый грабитель.
В руках сверкал чайник.
Я получила удар.
Мария приближалась из глубины кухни, могучая и неумолимая, как самурай.
Металл в её руках сиял, словно лезвия ста самурайских мечей, обнажённых на освещённой солнцем горе Ширане.
Она приближалась молча, прекрасно понимая, что теперь у меня не осталось для неё даже самого нелепого ответа и ей достаточно только один раз задать свой вопрос.
– В чём дело, Леда?
Я соскользнула под стол раньше, чем она успела схватить меня своими клещами для развязывания языка.
Если уж мне не оставалось ничего другого, как сказать правду, пусть идёт и получает её.
Но Мария так и не пришла за ней.
Она предпочла довольствоваться тем, что я, не заметив, оставила на белой обивке табуретки.

Крохотное пятнышко. Круглое и тёмное. И ничего общего с трагедийностью крови. Похоже на зёрнышко кориандра. Но Мария сразу распознала его. Ведь уже год как ожидала.
Задержка кровопотери, которую я благословляла, служила для неё серьёзнейшим огорчением.
Смущённый взгляд, который я ловила иной раз на себе, походил на тот, с каким синьор Паоло оценивал неожиданный результат какой‑нибудь своей прививки.
– Чем больше растёшь, тем больше остаёшься ребёнком, – удручённо говорила она, имея в виду упрямое нежелание детства расстаться со мной.

Учитывая предпосылки, страстно желанное событие произвело на Марию столь же неизгладимое впечатление, какое произвело бы явление Богородицы на сестру Бенедетту.
Она ни за что на свете не променяла бы это тёмное пятнышко на поцелуй Марио.
Поэтому, когда я сказала ей правду, таившуюся за всем этим, Мария притворилась, будто и не слышала.
– Марио поцеловал меня.
И продолжала улыбаться чему‑то своему.

Наконец оказавшись перед этим чисто физическим, биологическим, научным, видимым со всей определённостью, оцениваемым количественно и классифицируемым явлением, Мария не выдержала искушения приписать ему ответственность за всё, что не находило у неё понимания.
Моя бледность.
Тёмные круги под глазами.
Моё бегство в театре.
Астения, отсутствие аппетита, утомляемость, неуды на занятиях, утрата интереса к игре с синьором Паоло, резкие перемены настроения, все те движения, которые допускают существование некоего невидимого, но пугающе очевидного царства.

Мария пошла дальше и стала оправдывать этим пятнышком каждое моё отдельное действие, условие и утверждение, которым до сих пор не находила никакого объяснения.
Гнездо малиновки в том числе.
Потом облегчённо вздохнула.
И наконец, принялась толковать даже некоторые будущие события.
Я никогда не видела её такой счастливой и довольной. Казалось, я совершила что‑то очень важное. И если мне удалось это сделать, то лишь благодаря её заслугам.
Когда после обеда я зашла в кухню, она даже напевала что‑то. Какой‑то лёгкий мотивчик, что‑то вроде «На‑на‑на‑нанна‑нанна‑на».
Не слышала бы я своими ушами, ни за что не поверила бы, что это она поёт.
И даже если бы не видела. Но на лице её, когда она смотрела на падающий за окном снег, я обнаружила нечто похожее на нежность.
– Иди посмотри, Леда, – сказала она, стоя, словно заворожённая, у окна.

В новостях сообщили, что в городе объявлено чрезвычайное положение.
Но особое чрезвычайное положение.
Ослепительное.
Ласковое.
Очень медленное.
Одно из тех, когда природа сгущает краски, не доставляя, однако, никому неприятностей. Ни единой царапинки.
В голосе репортёра и в самом деле не слышалось ни страха, ни какой‑либо угрозы.
Никто не пострадал.
Всё просто остановилось.
И необыкновенно побелело.

Первозданная, сумасшедшая белизна накрыла всё. Виадук, погребённый под снегом, походил на волну хлопка. Только оранжевый рекламный щит на скоростной дороге выглядывал из неё. Он походил на огромное круглое печенье, которое окунули в белоснежное молочное море.
Мне казалось, он тут уже всю жизнь.
– Почти тринадцать лет, – уточнила Мария, когда я сказала ей об этом.
– Должно быть, действительно очень хорошая реклама, если до сих пор не сменили, – задумчиво проговорила я.
Мария улыбнулась, отчего ветровое стекло слегка запотело.
– Самая прекрасная, какую я когда‑либо видела.
И замолчала, глядя в окно на гигантское печенье, утопавшее в снегу.
Пока оно не исчезло.